Июньским гостем Школы журналистики стал главный редактор и создатель журнала «Русский репортер» Виталий Лейбин. Мастер-класс был посвящен информационным войнам. Почему в современном информационном обществе не нужны истории и как «клик» толкает на революции и войны? Почему в информационной войне побеждает честность определенного типа – когда рассказываются именно человеческие истории? Что такое свободная пресса, гражданская журналистика? И как ответственность журналиста – личная и профессиональная влияет на качество его работы? Эти и многие другие вопросы были рассмотрены в рамках мастер-класса.

У нас на сайте «Русского репортера» была публикация, называлась «Маленькие трагедии большого города». Я ее делал с коллегами – со студентами журфака в качестве учебного задания. В этой публикации я просил студентов по дороге в университет слушать и записывать документальные диалоги. Получилась такая энциклопедия московской жизни. Почему я об этом рассказываю? Потому что сейчас у меня для вас будет немного модифицированное занятие, но общее требование сохранится.

Первое требование — это достаточно короткий текст, до 2000 знаков, на полстранички примерно. Второе — этот текст должен иметь драматическую структуру: начало, середину, конец или завязку, кульминацию, развязку. Драматическая или сюжетная структура является общим свойством любого произведения во сколько-нибудь больших жанрах. В том смысле, что новость имеет свою структуру, но если мы говорим о большом репортаже, фотоистории или анекдоте, то они имеют трехчастную структуру.

Сейчас я расскажу грустно-смешную историю из этой публикации, которая странным образом описывает стрессовую московскую жизнь. Описывает девушка, которая видит такую сцену в московском метро. Пожилая женщина, вся в поту стоит посреди вестибюля станции метро и ей явно нужна помощь. К ней подходит мальчуган, хипстерского вида — в наушниках, кедах. Подходит и говорит: «Бабушка, чем вам помочь?» В этой ситуации уже обозначен некоторый конфликт. А наличие конфликта – это требование к любому связному тексту в нашей культуре. Он подходит и говорит: «Бабушка, чем бы вам помочь?» А бабушка поднимает на него глаза и говорит: «Сынок, посмотри, чем ты мне поможешь? Сколько народу развелось, война бы поскорее». В целом, это вполне отражает густую стрессовую атмосферу переполненного московского метро в ситуации, когда ты не видишь выхода. Особенно, если люди в социальной или психически слабой позиции, они это чувствуют очень хорошо. Про структуру понятно, что у пьесы была бы развязка. Здесь у нас кульминация поворотным пунктом и заканчивается. Все равно мы видим три части. В первой части у бабушки сложная ситуация, она в конфликте с метро, ей плохо. Во второй части к ней подходит мальчик и предлагает помощь. Третье: «Война бы».

Это почти минимальная драматическая структура. Документальный анекдот или история, которую мы обычно рассказываем друзьям — вот такая элементарная частица любой большой истории.

В теории репортажа, как я недавно выяснил, это еще называется репортажная сцена. Репортаж состоит из такого типа кусков, где существует элемент интервью, элемент наблюдения, разные жанры описания и все это вместе структурируется в некоторую сцену, которая сама внутренне имеет драматическую структуру. Интересно, что все связное, что рассказывают люди друг другу, начиная с древних времен, когда первобытные охотники рассказывали у костра о своих подвигах, с тех пор эта структура не меняется. Но проблема состоит в том (она и у меня есть, у всех есть), что когда ты увлечен материалом, кажется, что ты хорошо знаешь и хорошо наблюдаешь, но тебе сложно увидеть, что ты завершил наблюдение. Увы, не всегда видишь, что нужно что-то отрезать. В интервью особенно жалко, когда ты говоришь с интересным человеком, ты не видишь, когда у тебя затягивается разговор на одну и ту же тему и текст теряет структуру. Зато редактор, который вооружен пониманием троичности структуры, всегда отрежет лишнее или поймет, что чего-то не хватает. Например, ты не задал вопрос, который поменял бы «плюс» на «минус» или «минус» на «плюс».

Интересно, что и советский классический анекдот имеет такую структуру. Возьмем, например, анекдот про состояние дел в российской журналистике и, в частности, в «Русском репортере».

Учительница в классе говорит:

— Дети, очень важно иметь смысл жизни. Какую-то цель в жизни вы обязательно должны иметь. Сейчас мы проведем тренинг. Вы все закройте глаза и представьте, что вы прожили длинную жизнь, умерли, вас закапывают в землю и перед вашим гробом читают речь. Что бы вы хотели услышать в этот момент? Катя?

— Я бы хотела услышать, что я была прекрасной мамой, родила много детей. Потом была прекрасной бабушкой. Всех воспитала, все дети очень умные и красивые получились и долго, долго будет хорошая память.

— Отлично, Катенька. А у тебя, Сереж?

— Я хотел бы, что бы мое имя вошло в учебники, как имя великого ученого, что б я открыл новую химическую формулу. Был основателем научной школы.

— Отлично, Сереж. А ты, Вовочка?

— А я что?

— Ну, представь, что тебя хоронят, что бы ты хотел, что бы про тебя сказали?

— Смотрите, он еще шевелится.

Если анализировать структуру, то анекдоты структурированы трехчастным образом. Здесь у нас в завязке парадоксальная конфликтная ситуация. Учитель, говорящий о смерти — это все-таки определенный поступок. Возникает некоторая конфликтная ситуация между школьной средой и заданием. В развитии, в завязке самой, у нас есть два эпизода, когда хорошие дети отвечают правильным ответом на это задание. И есть неожиданный поворотный пункт, который переходит в кульминацию. Западные журналисты это еще называют поворотным пунктом, когда в результате развития конфликта твое ожидание, представление о том, в чем заключена ситуация, меняется радикально.

Или, например, начало большого репортажа Григория Карасевича о том, как он год работал в школе. Гриша Карасевич — мой друг, долгое время был редактором отдела науки «Русского репортера». Сейчас он основал новый научно-популярный журнал «Кот Шредингера». Так вот, он всерьез работал в школе, он педагог по призванию. Ему было интересно, как может в самой простой школе поработать человек, который не имеет педагогического образования, а имеет какое-то другое. А у него филологическое. И вообще он журналист. Но он год всерьез работал в школе, получал даже зарплату за это. Так вот, приходит он в девятый класс, очень волнуется. Вот, собственно, конфликтная завязка — очень волнуется. Конфликт — между новым учителем и классом. Он понимает, что девятый класс может его и со свету сжить. Он принимает решение — это развитие, занять демократическую позу, не строить класс директивным образом: «А ну всем молчать», а сразу решает выстроить отношения на равных. Он входит и говорит: «Здравствуйте, коллеги». И тут с задних парт: «Калеки, ха-ха-ха». Это поворотный пункт: дети сделали вид, что неправильно поняли слово, которое меняет ситуацию полностью. Этот урок можно считать зачеркнутым после того, как они рассмеялись.

Это я к чему рассказываю? Повторюсь для тех, кто подошел чуть позже. Начал я с того, что попытаюсь выдать задание на вторую часть сегодняшнего разговора. Задание состоит в том, что бы описать на полстранички в жанре драматической структуры или документального анекдота некоторую историю. Поскольку у нас нет времени для того, чтобы идти в поле и работать, как репортер, то ее нужно из памяти записать. Поэтому я выбрал бы общую тему для этой истории. Годится любая история — анекдот, наблюдение, воспоминание, диалог, которая описывала бы, как изменился или меняется Крым за последний год. И это не обязательно политическая история. Тут не нужно вообще пафоса. Годится любое воспоминание, которое вы бы рассказывали друзьям в качестве интересной истории, как если бы из Магадана позвонили бы друзья и сказали бы: «Ну, как там у вас»? Для примера. Я сегодня пытался снять деньги в банкомате. Зачем? Нужно было в редакцию написать кусочки текста, которые от меня сегодня ждали, а я потерял зарядку и хотел купить новую. Но карточку не принимали, и это тоже, можно сказать, конфликтная ситуация. Я иду в один банкомат, в другой банкомат, — это развитие ситуации, а потом мне звонят из редакции и говорят: «Вообще-то, ты сам вчера сократил эти две полосы и поэтому можешь не писать».

Можно это делать не через диалог. Например, позавчера я выступал в парке Горького. В парке Горького в Москве сейчас довольно приятная атмосфера, там есть танцплощадка, в основном там танцуют дети. Я проходил и видел такую картину. Девочка лет 12-ти танцует так, что всех сшибает, бегает, руками машет. А за ней паренек лет 4-х бегает, а догнать не может, но пытается очень сильно. Наконец, каким-то образом догоняет, она машет рукой и он падает. Он только собирается плакать, она его подхватывает и начинает с собой трясти. Понятно, что здесь тоже драматическая структура. Плюс — девочка радуется, минус — мальчик не может ее догнать, плюс — они соединяются. Не требуется буквально никаких пафосных историй, достаточно во второй части обсудить любые истории, которые вам припоминаются, и обсудить, как они устроены в качестве драматической структуры.

Если таких историй наберется с десяток, то это может быть публикация в жанре журнальной публикации про обычную жизнь или обыденную жизнь. Что может быть лучше, чем сообщение в новостях? Новости очень хорошо, но это не вся наша жизнь. Расскажу про наши проекты, а потом перейду к теме лекции. Давайте начнем думать над историями. А во второй части их обсудим, а сейчас по теме лекции. Информационные войны, как связано это все с тем, что я сейчас рассказывал.

Так вот, у нас есть проект «Медиаполигон». В какой-то момент мы мечтаем его сделать в Крыму. Идея такая — инициативная группа студентов, обычно журфаковских или любого другого факультета, из разных регионов страны на неделю приезжают в другой город — порядка ста человек. Это волонтерский проект, поэтому приезжают поучиться за свой счет. И преподаватели тоже за свой счет приезжают. А инициативная группа обеспечивает аудиторию в университете, находит дешевое жилье и главное — придумывает тему. Ребята из других регионов приезжают уже на подготовленную почву. В которой можно будет не искать контакта, а сразу получить контакты и договоренности со “скорой помощью”, милицией, водоканалом, коммунальными службами, ресторанами, культурными центрами, театрами. С тем, чтобы там делать какие-то материалы. Это недельный интенсив. Кульминация его — проект «Город 24». В этот день с нуля часов до нуля часов. Двадцать четыре часа эти сто, двести, триста человек бегают по городу и надиктовывают редакторам или пишут в гаджеты новости из разных мест: из администрации, из суда, из больницы, из кабака, из университета. Со всех мест, где они бывают. Это мы называем тотальной журналистикой. Это немного смещает акцент с того, что мы обычно привыкли считать новостью во всей полноте жизни. Обычно новости попадают в пресс-релизы разных официальных органов и инстанций. Или это результат пресс-конференции, на которую попадают журналисты. Это же только поверхность жизни. А в жизни есть еще ее внутренняя обыденная вещь. Если в какой-то момент решить для себя, что официантке в кафе «Панда» очень грустно бывает в три часа ночи, такая же новость, как то, что губернатор распек своего заместителя, то в каком-то смысле это действительно соразмерные новости. На весах Вселенной еще неизвестно, что важнее, поскольку мы все это в ряд делаем. Новости низкие, высокие, про культуру, про не культуру идут в прямой трансляции целый день. Получается социологический, неформальный портрет города. Иногда мы привносим какую-то тему, кроме наблюдений за обыденной жизнью, мы пытаемся спросить что-то одинаково во всех местах. Так, в Татарстане, в Казани, мы интересовались, как живут разные общины, татарская и русская, какие есть нюансы. Кстати, Казань это — образец совместной жизни, там никаких серьезных конфликтов давно уже нет. В отличие от Башкирии, например.

Я рассказал это для того, чтобы приблизиться к тому, что есть мир виртуальности, где мы узнаем о жизни по разным официальным и экранным представлениям и некоторой жизни внутренней. Бердяев, кажется, говорил о том, что есть Россия видимости и Россия сущности. Он интересовался больше вторым, чем первым. Поскольку у нас государство строилось реформистским образом, начиная с Петра, все время пытались в хаос нашей жизни цари привнести подчеркнутый из книг и другого опыта какой-то порядок. Поскольку этот порядок превращался в некоторую видимость, он выполнял свою модернизационную роль, но потом вступал в конфликт с кипучей внутренней жизнью. Поэтому одна из главных тем России — это разрывы между официозностью и кипучей внутренней жизнью. Есть гипотеза, что если бы наши цари и правительство больше внимания обращали на то, как устроена кипучая внутренняя жизнь, то и модернизационные усилия были бы успешны. Андропов, когда стал царем, сказал: «Эх, а мы и не знаем, какой страной управляем». В этот момент началось огромное количество самозаказов со стороны коммунистической партии к разным социологам.

Прожил он недолго, но социологи много чего изучили. Они подняли до огромных высот проблему сельского и всякого прочего алкоголизма, что выродилось потом в Перестройку. Но, в целом, это было результатом социологической работы. Он, когда говорил, что мы не знаем, в какой стране живем, имел свои резоны. Мы, когда начинали «Русский репортер», ставили своей целью производить систематические работы, узнавать про то, как мы живем. Мы посчитали, что изданий, в которых и так уже все знают, достаточно. Экономические издания – на тот момент уже 15 лет про рынок всех учат, официальные издания сообщают указы, законы и внутренние конфликты описывают, а материал о жизни мало кто схватывает.

Понятно, что жанр репортажа-очерка никуда не исчезал. Он был и в старых «Известиях», в «Комсомолке», в оппозиционной “Новой газете” сильно представлен, но в целом, как систематическую работу — это никто не воспринимал. Социальный репортаж воспринимался как еще один аргумент в политической борьбе. Если не хватает кому-то лекарств, то долой правительство или наоборот, если хватает лекарств, значит, правительство хорошее. А ситуация, при которой наличие или отсутствие лекарств является само по себе важным делом, не зависимо от правительства, не воспринималось такой важной темой. Поэтому мне интересно, какие истории вы расскажете в части обыденной жизни. Потому что иногда это проливает свет на большее количество вещей, чем официальные данные и статистика.

“Медиаполигоны” родились из другого нашего проекта «Летняя школа». У нас каждый год проходит под Москвой «Летняя школа», тоже волонтерский проект, где и взрослые, и студенты, и школьники вместе в разных мастерских что-то делают. В том числе, и журналистикой занимаются. В какой-то момент меня просили рассказывать на мастерской о репортажной журналистике, какую-нибудь придумать игру для студентов, которая бы поясняла вопросы о драматической структуре репортажа. Ее название может шокировать студентов, я расскажу, как в первоначальной форме она выглядит. Внутри редакции в какой-то момент сама придумалась игра. Случайным образом выбирается тема, а темы четыре, собственно. Игра называется по первым четырем буквам: «Любовь. Секс. Политика. Деньги». Случайным образом выбирается тема и человек. Человек должен рассказать историю из своей жизни в драматической структуре, которая отвечает одной из этих названий. Фокус таких игр состоит в том, что человек не знает, какая тема ему попадется, не может подготовить сразу историю, которая будет рассказана. В результате этой неожиданности люди рассказывают довольно откровенные истории. В любом относительно узком составе это нормально. Для студентов мы часть слов заменили, это, во-первых. А во-вторых, идея была не в том, что бы услышать откровенную историю. Да, когда мы играем в эту игру в редакции, идея состоит в том, чтобы услышать откровенную историю. Но когда мы играем со студентами, то обращаем внимание, что история нужна не для истории, а для того, что бы посмотреть, складывается ли она. Есть ли в ней три части: завязка, кульминация, развязка. Все обсуждают форму истории, а не содержание. В целом, в этой игре можно и выдуманную историю сообщать, но обычно человеку легче рассказать настоящую историю, она выглядит правдивее, чем придумать по-настоящему литературную историю с ходу. Жизнь обычно драматичнее, чем то, что мы можем выдумать.

Не кажется ли вам, что картинка по городу может быть смазана, встроено больше негатива? Мы даем задания журналистам, чтобы они выискивали конфликт. А конфликт — это, как правило, какой-то негативный момент. А будут искать не только, допустим, снесли забор — это хорошо, а будут искать, что цены повысились. На общем фоне градусность будет в негативную сторону превалировать.

— Это очень правильный вопрос. Прямо по теме, о том, как делаются информационные войны. Наличие конфликта точно означает, что что-то негативное будет, но наличие драматического требования, перехода от минуса к плюсу и к минусу никогда не сделает эту историю абсолютно негативной. В ней будет какой-то другой слой, еще что-то. Понятно, что администрации, власти, политики, общественные организации и частные лица хотели бы, чтобы о них говорили только хорошее. В это новостях получается, новости могут быть специально отобраны позитивные или новостная редакция может держать баланс новостей определенного типа. Но если речь идет о сколько-нибудь протяженных текстах или сложных историях, то обнаруживается фальшь ровно на том, когда внутри текста нет никакой перипетии.

Когда мы начинали «Русский репортер», мы объявляли, что хотим делать журнал позитивный. До того, как появился «Русский репортер», наши великие фотографы в основном работали на иностранные агентства и журналы. Там есть спрос, у нас нет спроса. Это, в общем, ничего, можно работать и на иностранные журналы тоже, это очень большой опыт и хорошая аудитория. Проблема в том, что меняется оптика: если ты снимаешь про Россию точно так же, как англичанин про дикую Африку. Разница понятна. Ты можешь сочувствовать бедным людям в Африке, которые болеют Эболой, но у тебя есть разрыв между ними. Это совсем другое общество. Ты можешь им сочувствовать, но это точно не твое, не предмет любви. Это внешнее наблюдение. Ты можешь жалеть, гуманистично к ним относиться, но это все равно очень внешнее наблюдение, и это выстраивается в кадр. Но так себя не снимают.

Великий американский фотограф Тони Сво прекрасно снимает внутренние проблемы в Америке. Когда в 2009 году была волна выселения из домов из-за кризиса, он сделал фантастическую серию, нигде в Америке не опубликованную, но в других местах опубликованную, в том числе, у нас. И выигравшую некоторые премии. Это было похоже на кадры зачистки из Чечни, из Афганистана. Вооруженные люди выгоняют людей из дома. Но это все равно не Афганистан для них, потому что там видно, что это люди, которые могут оказаться соседом Тони Сво. Ты не просто говоришь, мол, какие дикие места и какие дикие люди, такие у них нравы, мол, жалко, но что делать. А это люди, которые могут быть твоими соседями. Там есть элемент любви и горячего сопереживания.

Фотографы, которые снимаю про Россию, но работают на западной стороне, устают от того, что редактор берет заведомо такую картину. Не там, где есть свое сопереживание, а там где есть идеальная картинка с любого дикого места на земле. В этом смысле одна из идей была в том, что сопереживание и драматическое сопереживание являются одной из наших целей. И мы действительно так пробовали начать. Надоело, что у нас только чеченские ужасы и бомжи, чернуха. Хочется про свою страну как-то нормально сложным образом рассказывать.

В начале «Русский репортер» работал со многими известными репортерами и один известный репортер нам принес историю про хорошего местного руководителя. Журнал “Эксперт” в экономическом смысле часто писал про хороших местных руководителей. Еще какие-то издания писали про то, как выглядит нормальный глава района. Вот и мы нашли такого нормального главу района. У него никто не пьет, все работают. Читаем мы «рыбу» текста репортажа из этого места и видно, что мужик, как ангел светится, аж кожа просвечивает, такой весь положительный. А я человек опытный, я точно знаю, что так не бывает. Человек, который заставил не пить целый район не может быть ангелом. Даже не незнание жизни вызывает здесь подозрение, а знание того, что любая правда имеет драматическую структуру. Я не знал, что с этим делать, но увидел фотографии. А фотограф тогда ездил вместе с пишущим и отснялся отлично. Настолько отлично, что там видна была драма этого человека. Виден его личный конфликт, личная драма. Из фотографий был виден типаж этого человека. Это типичный мент. Он из прокурорских был, но по характеру типичный мент. Что это значит? У учителей есть высокий профессиональный риск перестать любить детей. У милиционеров высокий профессиональный риск перестать любить людей. Потому что они встречаются с отбросами общества в основном. По нему видно, что он вообще людей не любит. Причем не любит так, как обычно не любит Русское государство тот, кто у нас единственный европеец. Он делает все правильно для того, чтобы жить лучше, но ему это позволяет делать то, что он знает, что люди порочные изначально. Он кого-то может и ударить. Он не будет подличать, беспредельничать, но ударить может. Как только ты это описываешь, история становится глубже. Это не будет дискредитация главы района. Потому что он сам про себя это знает. И это не нужно говорить от лица репортера. Как только эта драматическая ситуация возникает — мир глазами милиционера и мир глазами человека, которого он шлепнул, история становится сложнее, человек становится не менее положительным. Понятно, что представители бизнеса, власти, общественных организаций, культуры, науки и так далее в процентах пятидесяти бывают недовольны тем, как мы их нарисовали. Фотографиями обычно довольны, зависит от того, насколько раскрылся человек. Чем сильнее человек, тем больше у него недовольства. Неприятно слышать свой голос в диктофоне и в зеркало не очень приятно иногда на себя смотреть. К тому же, если тебя пристально наблюдают, это тоже не всегда приятно. Но если это деятели культуры, политики и другие публичные люди, то им к этому нужно иметь привычку. Обычно на второй день после выхода материала такие люди звонят автору или редактору и ругаются, а через день уже не ругаются, потому что им позвонили знакомые, друзья сказали, дескать, какой крутой материал про тебя вышел. Поэтому некоторые редакторы в первый день трубку не берут, на второй уже можно.

Увы, когда ты пишешь честные драматичные истории, то есть риск, что они будут не очень понятны и приятны некоторым из героев. Но если ты делаешь свою работу честно, без желания очернить, а просто разобраться и драматическая структура есть, то человек раскрывается более сложным образом, таким, что все остальные понимают, что он хороший человек. А если написать про него только хорошее? Так тоже бывает, это нормально. Есть люди, про которых нельзя плохого написать. Есть же святые в жизни, но обычно они живут в такой среде несвятой, что все равно есть конфликт, и в этом смысле все равно можно построить драматическую структуру. Если не построить драматическую структуру, то это будет выглядеть, как фальшь. Причем официозная фальшь. Такая, которая не выгодна даже героям, они будут испытывать информационное давление, информационную войну даже тогда, когда про них будут тексты безусловно органического и простого оправдательного свойства: «все делает хорошо», “нет белых пятен”. Или, как некоторые бизнесмены говорят: «каждый рубль, заработанный честно». Некоторые герои, кстати, пытаются такого рода конструкции вставить в любое свое высказывание. Понятно, что так оставлять нельзя, потому что вам никто не поверит. Видимо, есть честные предприниматели, но просто не нужно делать дураками всех остальных. И говорить штампами. Если ты хочешь сказать что-то искреннее, например, что “я не участвовал в приватизации, а сделал свой бизнес, несмотря на то, что на меня было пять покушений, но я все равно сделал свой бизнес с нуля и честно”, то можно рассказать историю про это. А говорить, что каждый рубль заработан честно – это просто штамп. Даже если ты честный, тебя заподозрят в том, что ты нечестный. И в этом смысле проиграет в информационной войне тот, тексты о котором будут прямолинейно оправдательными.

Тут я перехожу к основному тезису, о том, что я думаю про нынешнюю ситуацию в журналистике в целом. Итак, о проблемах информационных войн. И причем здесь истории драматизма.

Похоже, что до того, как наша бедная Украина начала распадаться, такого накала виртуальной борьбы еще не было. Все-таки информационные и другие полемики в мире шли по каким-то правилам, каким-то косвенным образом отсылающим к какой-то реальности. Мир был готов к тому, чтобы информационное пространство полностью оторвалось от жизни. В каком смысле? Понятно, что любой прогресс такого свойства был связан с развитием информационных технологий и понятно, что любая технология, хоть атомные бомбы, хоть электричество, даже закон всемирного тяготения — являются вещью обоюдоострой. Могут быть оружием или инструментом мирного прогресса. Бывает мирный атом, а бывает бомба.

Новая информационная технология является бомбой, а не частью мирного развития. Произошло почти то, что описывал Брэдбери в «451 градусе по Фаренгейту». Он почти предсказал то, как устроен Facebook или любая другая ругательная социальная сеть. У жены главного героя, как и у всех жителей этого антиутопического мира, были экраны, назывались “стенами”. На этих экранах появлялись какие-то герои и что-то все время кричали, спорили. Оттуда транслировался огромный информационный поток, очень сильно эмоционально окрашенный. И в какой-то момент главный герой встал на сторону книг. Видимо, он изначально был не очень обычным человеком, потому что, послушав «стены», у жены своей спрашивает: «Очень громко, я понимаю, что что-то происходит, но что происходит? Они что, ссорятся? Это семья? Это муж и жена? Что вообще там происходит?” Жена говорит: «Какая разница, смотри как здорово. Ну, да, наверное, это муж и жена. Наверное, они ссорятся». Она не могла повторить, описать то, в чем сюжет этой истории. Ровно так мы сегодня смотрим на новость в социальной сети, новость в информационных источниках. Мы видим эмоционально окрашенные заголовки, в которых, очевидно, есть информация. В таком-то бою погибло столько-то человек, такой-то говорит, что другой человек полное говно и так далее.

Если так читать, то это огромное количество очень эмоционально окрашенной информации, за которой может и не стоять никакой связной истории. Если ты ребенок или человек, который не включен в контекст, то возникает сенсорная усталость. Эмоций много, но ты не понимаешь, что с ними делать, что они значат в твоей жизни. Это обсуждалось на протяжении нескольких последних лет, когда анализировались результаты фотографического конкурса World Press Photo — мировая фотография. Наши великие фотографы: и Вяткин, и Мишин, и многие другие обсуждали, что происходит потеря сюжетности в фотоисториях, в фотографиях. Очень модными становятся спотовые фотографии, когда зафиксирован момент нарочито примитивным образом. Будто это любительская фотография, будто главное, что сделал фотограф — это сфотографировал место, где что-то произошло: вот взрыв, вот афганская женщина с оторванным носом. Сфотографировано что-то такое, что немедленно отсылают к какому-то произошедшему событию, но за которым не стоит композиция или история.

Это очень современная тенденция. Когда ты можешь быть вовлечен в очень сильную эмоциональную историю, но не знаешь, откуда ноги растут. Не знаешь, где начало и где конец. Я сейчас разворачиваю немного более сложную критику проблемы информационного общества, чем это обычно принято. Можно было начать с проблемы лжи, но проблема лжи была всегда. А проблема безсвязности — это новая проблема. Ложь лучше себя чувствует бессвязностью, чем когда была связностью.

Блогер Анатолий Шари, критикуя украинские медиа, любит рассказывать, что аудитория их совершенно лишена памяти. И действительно — информационное общество или потребитель информационного общества обладает отсутствием какой-либо памяти.

В социологии и в философии давно обсуждается, почему Twitter и Facebook так здорово организуют людей на разные действия, например, на революцию. Механика такого рода вещей состоит в том, что если ты уже поставил свою подпись или где-то за что-то проголосовал, ты сознательно или подсознательно понимаешь, что ты уже связан общим делом. Для того чтобы построить революционную ячейку в XIX веке Достоевскому в «Бесах» пришлось описывать коллективное убийство. Раньше нужно было очень сильное жертвенное действие. Это вообще очень древняя человеческая привычка. Для того чтобы образовались общества или заговорщические группы, люди издревле приносили жертвоприношения, к сожалению, часто человеческие. Иначе трудно было бы объединить общество.

Но когда возникли информационные технологии, удалось снизить цену действия. Раньше нужно было, чтобы люди физически пришли в подвал — пришли, значит, уже заговорщики. А потом уже они вместе что-то делают. Например, в Революцию распространение газеты «Искра» — это что-то реально рискованное. Сейчас можно участвовать в революции практически не имея никакого риска. Сейчас все делается проще. И это произошло в результате того, что была изобретена такая штука, которая в Facebook называется Like. Это самое дешевое в мире действие. Ты фактически не сделал ничего, но ты помнишь сознательно и подсознательно, что ты что-то сделал. Ты присоединился к некоторым сообществам. Я абсолютно уверен, что когда основатели сети это придумывали, они вообще об этом не задумывались, не знали, что происходит. У них была утопия другая. Цукерберг, похоже, очень простой парень. Он вообще думал, что это будет сеть, в которой студенты будут размещать фотографии своих однокурсниц и комментировать их. А потом у него была гипотеза, эдакая идея об идеале прозрачной жизни — в будущем каждый человек будет про себя писать все, каждый чих. Дескать, поел тогда-то, вышел на работу тогда-то.… Такая утопия новой открытости была у многих основателей социальной сети. Власть сыграла другую службу — этот интерфейс сыграл неконтролируемую роль. В тот момент, когда массы людей нажимают на одну и ту же кнопку, они уже совершают элементарное действие, что дешевле, чем собраться в подвале, дешевле, чем вместе кого-то убить.

Люди объединяются хоть в интернете, хоть в физическом мире. Они объединяются на защиту своих против чужих и граница между своими и чужими может быть более-менее условно проведена. Если вы уже объединились как свои, то фигура чужого возникнет в любой момент. И это не обязательно связано с политическими историями.

Есть уже исследования о том, как может быть устроена травля одноклассников, одноклассниц в сети, «Вконтакте». Таких историй несколько. В России они довольно подробно исследованы. Появляется действительно групповая, звериная динамика. То же самое было в наших классах, в наше время, просто это не в сети развивалось. Может быть, уровень насилия понизился. В мое время, а я детство свое школьное провел в Донецке, за балконом была “стенка на стенку”. Это были масштабные бои, “щетинья задревальня”, сходились с прутьями и карбидом…Я думаю, что эти парни сейчас сидят «Вконтакте» и там друг друга мочат. Но то, что происходит виртуально, имеет свойство выливаться в реальность. Потому что по динамике это одно и то же, та же самая групповая динамика. Обычно нужна офлайновая активность, выход за пределы сети, например, на площадь, для того, чтобы зафиксировать эту общность.

Мой знакомый подвергся травле в Facebook, причем от очень приличных людей, включая своих одноклассников, сотрудников по институту. Он работает преподавателем в хорошей школе. Случился семейный конфликт, и жена про него все, что могла, плохое написала. Ввиду того, что они начали расходиться, возникла группа поддержки, которая перечисляла этой несчастной женщине деньги, помогала ее детям, но тут оказалось, что нет второй части. Должен же быть враг. И все те люди, которые от чистого сердца переводили ей деньги и искали, как ей помочь, конечно, нашли врага в виде этого мужа. И там были использованы все средства, включая оскорбления, доносы, заявления в прокуратуру, там было сделано все.

Тревожная весть про наше человеческое существование состоит в том, что нам, видимо, сложно просто достать из кармана и помочь человеку деньгами, если ты недостаточно возбужден. А новые информационные технологии, такого рода группы, объединения делают очень быстро, Facebook и другие социальные сети открыли минимально возможное человеческое действие — клик. Это стало невероятно всеобщим. Появляется на пустом месте, но имеет еще дохристианскую, доцивилизованную динамику. Иными словами, технический прогресс привел к тому, что социальная динамика стала еще более архаичной, чем раньше. Культурные ограничения: религия, юриспруденция, все цивилизационные ограничения, которые накладывались на человеческую жизнь на протяжении всего сообщества, которые микшировали в нашу стайно-звериную хищность. Обычно звери не убивают себе подобных, а человек убивает, поскольку у него нет тормозов. Именно поэтому человеку нужна культура. Если бы не было у человека культуры, он бы давно самоистребил себя. Его культура как-то сдерживает.

Проблема в том, что в социальных сетях культура не выработана или еще не выработана. Там ничего не сдерживает. И поэтому социальная динамика является предельно архаичной, дохристианской, там, где еще человеческая жизнь не имеет ценности. Когда мы друг друга спрашиваем: «Люди в Киеве, они что, все сошли с ума»? Нельзя же одобрять убийство своих граждан. Нельзя не знать”. Я все это рассказал и все понимаю, но меня тоже волнует.

На украинских телеканалах показано, что доблестная украинская артиллерия бьет, а следующим сюжетом показывают, что это сами сепаратисты себя разбомбили. Должен возникнуть логический вопрос, а куда бьет артиллерия доблестная? Но эти два вопроса никак не складываются. Потому что в современном информационном обществе истории вообще не нужны. Любой пакет информации воспринимается как один. Остальная динамика позволяет фильтровать все неподходящее и приветствовать все подходящее под твою картину мира. Причем картина мира архаическая, потому что она может создаваться одним кликом.

Это не то, что годами культура вырабатывала. Это очень быстрое создание некоторой картины мира на сегодняшний день. Нет, никто не сошел с ума, просто люди ведут себя как в эпоху, когда вокруг — чистое поле. Когда культурные ограничения сняты и появилось чистая стайная динамика. Это могло происходить в любой другой стране, но легче происходит в тех странах, где были сильные культурные кризисы.

С точки зрения понимания политической картины мира москвичам, например, всегда было легче, чем крымчанам. Москвичи не заметили распада Советского Союза, по большому счету, потому что центр страны остался в том же месте. Когда общественно-политическая картина мира так сильно меняется, могут быть любые групповые динамики, лишенные всяческих культурных ограничений.

Что с этим делать? Нет ответа, поскольку это историческая ситуация, которая больше нас. Но есть какие-то предположительные направления, размышления. Первое направление-размышление: должны быть какие-то другие интерфейсы и способы окультуривания нового информационного пространства. Вряд ли случится такой кризис, что прогресс информационных технологий вернется назад. Если случится такая всемирная беда, то мы много чего другого потеряем. Скорее всего, какой-то прогресс будет продолжаться, несмотря на все негативные его эффекты.

Теперь вопрос, как может быть окультурена эта среда? Про это есть много книжек. Знакомый бизнесмен Александр Долгин написал книжку «Манифест новой экономики», где рассматривает следующую проблему: как производители культурного содержания, например, кинематографисты, производители музыки, книг или репортажей могут получать деньги в ситуации, когда в сети все бесплатно, но зато непонятного качества? И он описывает возможные новые модели экономики, при которой все-таки те, кто что-то производят, будут что-то получать. А бесплатная информация не будет оцениваться так, как сейчас.

Сейчас большинство денег в этой огромной информационной экономике генерируется социальными сетями, поисковиками, большими сервисами, магазинами. А кинематографисты, производители новостей и репортажей, музыки и всего остального выживают каким-то другим образом, не связанным с тем, где потребители их находят. Эти манифесты обсуждаются долго. Пока нет большого прогресса. Все понимают, что должна быть какая-то более справедливая система, но как к ней перейти, не очень понятно. Немецкое правительство не так давно обратилось с просьбой к корпорации Google отчислять часть рекламных платежей на страницах, где размещаются новости немецких газет, этим газетам. Google на это сказал, что может эти газеты не размещать. В этом смысле не очень понятно, каким будет следующий шаг. Есть много инструментов, много новых экспериментов, связанных с добровольной постоплатой. Есть множество интересных примеров краудфандинга — сбора денег добровольно. Как говорят некоторые теоретики, это лучший способ платить за фильм, потому что сейчас мы платим за кино или за книгу до того, как ее прочитали, посмотрели. Неплохо бы платить после, тогда будет понятно. Но перейти к этой системе, все равно, что перейти к коммунизму, когда мир, где платят добровольно, является другим миром, чем тот, в котором мы живем. Хотя есть много ресурсов, которые так устроены. Некоторые русские рок-музыканты размещают свои новые диски на сайте Kroogi.ru, где можно скачать эти диски бесплатно, а можно и заплатить. Многие платят. Это легальный способ, не пиратская история. Это экономика.

Я думаю, что в какой-то момент возникнет спрос на уменьшение хаоса и упорядочивание в информационном пространстве. И здесь возможны многие пути. Одно из того, что будет изобретено, — это какой-то другой интерфейс, где кроме возможности сказать “нравится — не нравится”, “like — не like”, появятся какие-то механизмы сказать “вранье — не вранье”. Сейчас это можно сказать в комментариях. Но в современном информационном обществе очень многое зависти от интерфейса и от того, какова культура жизни с этим. Сейчас стоимость (и популярность) от размещения фотографии котика или реплики, что Путин не такой или Обама не такой, может быть оценена огромным количеством like, но это ничего не стоит для производителя такого рода сообщения. Чистое мнение, ни на чем не основанное.

Должны появиться интерфейсы, в которых информация чего-то стоит. Они будут действительно оцениваться, и стоить дороже, чем информация, которая ничего не стоит. Мы сейчас придумываем социальную сеть для нашей среды, для репортеров, которая была бы удобна для тех, кто сообщает что-то с мест настоящее, больше, чем для тех, кто просто болтает. Это вопрос придумывания новых схем и интерфейсов. Если представить себе, что нравится печатная или не печатная, но профессиональная пресса, то все это информационное пространство полностью сводится к вранью, к дешевой непроверенной информации. Это такая антиутопия по Брэдбери.

У этого мира есть один минус, у Брэдбери описан. Этот мир населен не людьми. Пока человек остается человеком, он будет уметь рассказывать, должен будет хотеть слушать истории и уметь их рассказывать. И в этом смысле так важны большие репортерские жанры. Жанры документальных книг, кино и сколько-нибудь продолжительные жанры журналистики профессиональной, документального кино и фотографии и больших репортажей. Потому что это какое-то важное антропологическое свойство, важное человеческое свойство. Без этого человек не выживает. Значит, на это должен быть спрос. В том числе, и государственный. На нашу профессию сейчас давит снизу бесплатное информационное поле. А сверху — информационные войны и то, что государство предпочитает владеть СМИ, потому что это его «боеголовки». Правда состоит в том, что-то государство, которое уничтожит всю прослойку свободной прессы, проиграет в информационной войне. В этот момент государство будет производить фальшивые самооправдательные сообщения. Там где негатив, там заведомо есть конфликт. Противопоставить этому нельзя сообщение «все это неправда» или «мы все белые и пушистые», и «каждый наш рубль заработан честно». Этому можно противопоставить только настоящую драматическую историю, она будет сильнее, потому что в негативной истории будет конфликт, но не будет трех частей. Там будет “Путин дурак”, “Путин — дурак” и так далее. Это не будет интересно. Это может восприниматься только в непрерывной ленте Facebook….

Я перехожу к парадоксальному выводу. В информационной войне побеждает честность определенного типа — когда рассказывается человеческая история. Я бываю сейчас часто в Донецке. Там основная история состоит в том, что в результате братоубийственного конфликта в разной степени, но обе стороны расчеловечиваются… «Ватник» или «укроп» — это означает, что можно не жалеть.

Более того, мне один полевой командир в Донецке сказал, что еще до января этого года среди ополченцев не было такого выражения «мерняк». Просто, когда пришлось наступать на Дебальцево, пришлось бомбить и своих. А как назвать то, что ты бомбишь соседа, друга, свой дом? Пока ты называешь это «мерняк», то можно и побомбить. В этом смысле это психологическая защита, которая существует с любой стороны в любой войне.

Но то, что мы делаем (и не только мы), мы большими репортажами показываем, что человек сложен. Даже если человек плохой, у него все равно есть внутренняя драма. Марина Ахмедова делала интервью с убитым украинским генералом Кульчицким. У него вообще сложная драма, это советский офицер, который очень не хотел этой войны. Но он воевал на украинской стороне, был подбит на вертолете. Это действительно большая драма. Как ты выбираешь между правдой и присягой — это сложная вещь. У нас есть знакомый с донецкой стороны из «Альфы», он из Донецка. Его однокурсник из украинской «Альфы». Они воюют друг против друга. Они созванивались по телефону и рыдали друг другу в трубку. В этих историях нет одного минуса и одного плюса. Как только история усложняется, ты заведомо становишься сильнее, потому что это искренне. Похоже, что выигрывает война.

Современное информационное пространство позволяет легко начинать революции, войны, разчеловечевать людей. Если мы хотим строить жизнь и заканчивать войны, то нужно рассказывать истории и очеловечивать людей. И умение рассказывать истории, в которых есть драма – это один из способов очеловечивания. Я бы на этом закончил.

После перерыва.

***

Жил себе один человек на Украине, в Луганске. Рядовой, ничем не примечательный. Тут грянула война. Люди возлагали надежды на общественных лидеров, на политиков, которые представляли их интересы, но они не оправдали этих надежд. Так называемые «народные лидеры» просто слились в утиль и растворились в пространстве. Поэтому этот человек решил взять дело в свои руки — ему пришлось взять автомат. Этот человек — Алексей Мозговой. Год назад он приезжал сюда, в Крым, и рассказывал о том, какое государство они хотят построить — народовластие. И он, и его соратники были окрылены этими идеями. Спустя год, накануне гибели, он, по всей видимости, наблюдал, что идеи, к которым они стремились, начали рушиться…появились какие-то чиновники, появились какие-то непонятные люди, которые занимались своими делами. Он начал выступать с резкой критикой уже двух противоборствующих сторон. И его убили. Говорят, что он как «кость в горле» был и у одной, и у другой стороны. Он связывался с противоборствующей стороной, с такими же полевыми командирами, и говорил: «Ребята, пока мы убиваем друг друга, олигархи, финансовые воротилы крутят свои денежки. И пока мы друг друга будем убивать, они так дальше будут продолжать делать и ничего хорошего у нас не будет. Давайте уже остановимся и попытаемся против них выступить единым фронтом, потому что война разрушает все». Но он погибает. А через несколько дней после его смерти выясняется, что пресс-секретарь была бывшей женой одного видного бойца батальона «Айдар»… Прокомментируйте гибель Мозгового. В первые дни после его гибели на всех больших информационных площадках освещалась только одна позиция, дескать, это украинские спецслужбы и украинская сторона. А вот вы, тем более, в Донецке часто бываете, у вас есть свое мнение по этому поводу? И вот этот медиафон на фоне гибели Мозгового — как он вписывается в рамки этой информационной войны?

— Итак, по истории. История, безусловно, знаменательная и драматичная. Но не для этого обсуждения, потому что здесь мы обсуждаем, может быть, и политические истории, но те, про которые мы знаем что-то сами, не из интернета. Да, история драматичная, но нам не хватает знаний. И мне не хватает знаний. В целом, можно было бы написать очерк про Мозгового практически из интернета — он сам много говорил. Вообще, по-хорошему, если писать очерк про Мозгового, надо встречаться с его людьми. Мы встречались, все равно не очень хватает. У них встречается очень и очень критичные мнения по поводу нынешнего руководства ЛНР. Кроме того, мы встречались и брали интервью с Мариной у Дрёмова, тоже казака. Он выступал с обращением к Путину по поводу луганской власти. У него это спрашивали, и он отвечал, что сейчас он не берет свои слова обратно по поводу критики, «просто разбираться будем после того, как победим».

И в этом смысле и в Донецке, и в Луганске многие критичны по отношению к власти. В Луганске особенно — там хуже ситуация с управлением и лидеры послабее. Но все, кто остался, понимают, что «эти вопросы будем решать потом». Что происходит с интерпретацией? Понятно, что все интерпретации — прямые и противоположные с точки зрения информационной войны. Но здесь, в том пространстве, где существует военная общественная коммуникация, есть вещи двух сортов, которые трудно сделать: трудно помолчать, когда не знаешь — это первое, что разрушает войну. И второе — это попытаться расследовать. Понятно, что расследовать можно даже не буквально, а понимать историю или контекст истории, которая происходит на этих территориях. Сейчас, после ноябрьских выборов в ДНР и ЛНР, там базовый политический процесс заключается в централизации военного управления, потом и гражданского. Это исторически неизбежный процесс, неизбежно сопровождающийся гадостями. Но это гадости другого типа, чем если бы этот процесс не происходил. Потому что альтернативой централизации является полный хаос. И у нас, у меня в том числе, есть знакомые, которые попали под раздачу там. Мы за них, как можем, боремся. Но эта проблема постреволюционна. Да, это термидор после любой революции. В Донецке тоже произошла революция — то есть, радикальная смена власти. Интересно, что и те, кто был на киевском майдане и те, кто выступал в Донецке с протестами, в одинаковой степени добились своих целей. То есть, добились буквально противоположного тому, чего хотели. Потому что в Донецке протест был построен на том, что «мы хотим сохранения остатков советской, российской индустриальной цивилизации, с нашими ценностями, нашей индустрией», против того, чтобы это все ломать. А вышло, что донецкая экономика и уклад жизни пострадали больше всего. И это закон любой революции, которая прежде всего разрушает то, что ее романтические сторонники пытались построить.

После каждой революции происходит свой «термидор» и в этом смысле стабилизация в Донецке и Луганске происходит быстрее, чем в Киеве. Киевские власти настолько слабы, что не могут привести в подчинение свои нерегулярные неуправляемые националистические батальоны, даже если хотят. Любая центральная власть должна этого хотеть, просто из прагматических соображений. А в Донецке и в Луганске, в общем и целом, происходит процесс централизации и выстраивания какого-то управления. Когда я был в Донецке месяц назад, там как раз разоружили 15 баз казаков. Это были небольшие группы, которые не вписались в общеармейское управление, которым инкриминировалось, и часто справедливо, удержание людей и мародерство. Какие могут быть военные заслуги, когда ты отбираешь у людей бизнес и вещи, или кого-то арестовываешь без всякого закона? В этом смысле какой-то порядок был, безусловно. Мне казалось, что как раз Мозговой вписался. Он, как и Дрёмов… Козицыну пришлось уехать, и он продолжает вредить своими заявлениями. Многие полевые командиры обижаются на слова Козицына о том, что он, якобы, чуть ли не в одиночку брал Дебальцево.

В целом, несмотря на то, что там такие кипучие происходили вещи, несмотря на то, что Мозговой активно ругал луганские власти, насколько я знаю, он не представлял большой угрозы власти. Если в этой смерти виноваты свои, то если только это «неурегулированные люди», в том смысле, что это вряд ли происходило от центрального руководства, потому что это совершенно бессмысленно и контрпродуктивно. Обычно там пытаются договориться, а потом уже все остальное. Потому что Безлер, как известно, уехал, Стрелков уехал. Большинству людей удалось договориться. С теми, кто не вписывался. Не удалось договориться с теми, кто считал, что «здесь моя власть, а больше ничья».

Пока вы думаете над вопросами, скажу еще два слова про информационные войны. Мне кажется, что проблема не только в том, что многие сообщения врут с разных сторон. Во время войны вообще все стороны врут. Это естественная ситуация. Проблема в том, как интерпретируется любое вранье или как не вранье зависит от того, какая общая картина мира, какая власть. И в этом смысле людьми легко манипулировать, причем самыми умными людьми. Просто потому что в тот момент, когда ты совершил минимальный поступок, даже «лайк», не обязательно вязание носков для воинов АТО, любой поступок тебя делает соучастником. А будучи соучастником, очень психологически сложно брать на себя вину за то действие, которое происходит. И, поскольку, такие массовые мероприятия, как Майдан основаны на том, что задаются стаей, которая является соучастником событий, то вопрос не в уме, не в принятии той точки зрения или поиска правды, а в том, что правду бывает тяжело признать ввиду того, что, признав ее, разрушается внутренняя целостность.

Ты оказываешься вовлеченным во что-то, что тебе неприятно. И это общечеловеческая вещь. И тут сильный вопрос в том: из какого типа власть может быть противопоставлена той информационной власти, которая заведомо «не наша». Понятно, что Россия является частью некоей мировой картины и чтобы ни писали наши репортеры, буквальной новостью обладает то, что скажет Reuters или AP. И это по сей день так. За последние несколько лет была лишь пара отчаянных попыток поставить под сомнение такую мировую информационную власть.

В принципе, на эту власть можно не обращать внимания, если ты сам способен добраться до правды, имеешь какие-то источники или сети доверия. Кому ты веришь: репортеру, изданию, друзьям на месте событий, «сам видел». Но если ты не имеешь таких сетей доверия, то ты зависишь от того, что считает большинство. Было множество психологических экспериментов про человеческий конформизм, когда люди в экспериментах называли белое черным просто в результате того, что такова психологическая природа человека.

Из интересного, что было предпринято, чтобы сломать эту мировую систему, это случай с Wikileaks. Мы были единственными российскими партнерами и, в общем, испытали на себе, как это работает, потому что и Wikileaks должен был быть в кооперации с крупнейшими изданиями: Times, Spiegel. Ассанж и Wikileaks — специально выбирали тех, кто произведет наибольший эффект. В этом смысле российский рынок был не очень интересен — мы не производим мировые новости.

Мы как-то сделали расследование, не без помощи, кстати, коллег из Wikileaks о шпионке частной разведывательной американской сети Stratfor, в которой была главным специалистом по России и СНГ, она автор множества книг, в том числе, по Чечне, Москве, Украине. Так вот, мы ее просто по документам поймали на том, что она постоянно врала. Просто выдумывала истории. Материал называется «Чайка по имени Лорен Гудрич». Там было, в частности, сообщение, слитое в Wikileaks из этого Stratfor, в котором якобы ее информатором №1 по России был генеральный прокурор Чайка. И она отправляла эти истории, и ей там верили. На основе ее сочинений создавались огромные отчеты, книги, рекомендации правительства и так далее. Мы сделали огромный материал, из которого следовало, что она просто психически больной человек.

Специально перевели на английский. Всем своим друзьям американским это передали. Все сказали: «О, круто». Но никто публикаций не сделал. Недавно приезжал глава этого Stratfor в Москву, делал какие-то заявления по Украине. Например, в марте, после Майдана, ключевой прогноз Stratfor был таков, что на ближайших выборах победят пророссийские силы и Россия восстановит контроль за Украиной, как это произошло после майдана 2005 года. Они пальцев в небо вообще попали — никакой войны в этом прогнозе вообще нет. Это удивительные люди и никто не хотел поссориться с ними.

У нас есть друг — шведский журналист Йоханнес Вальстрем. Он, кстати, один из участников Wikileaks. Этот свободный шведский журналист-расследователь отлично говорит по-русски. Он нас, собственно, и познакомил с Ассанжем. Недавно мы с ним говорили, можно ли придумать Wikileaks следующего уровня, который бы подорвал систему. Потому что система должна рухнуть. Ввиду того, что она имеет все признаки вырождения. То есть, правильная агитация и пропаганда — это когда она основана на чем-то. Можно обманывать людей либо всех на короткое время, либо немногих, но всегда. Нельзя обманывать всех навсегда. Так вот, Йоханнес сказал, что «проблематично». Потому что когда Wikileaks делал первые разоблачения — «иракское досье» – помните то самое видео, когда американские военные расстреливают журналистов? Это произвело довольно сильное впечатление. Если бы это не подрывало систему, то Ассанжа бы так не преследовали. А тут правительства разных стран атаковали небольшую организацию. Это произвело впечатление на систему. Но Йоханнес говорит, что сейчас такого быть не может. Потому что еще 5-10 лет назад европейское общественное мнение понимало, что мир скорее устроен из людей разных, но равных, что если кого-то убивают или унижают в странах третьего-второго-первого мира, то это проблема всей европейской цивилизации. Но в результате кризиса 2008 — 2009 года общественное понимание изменилось. Обывателю стало понятно, что мировых ресурсов на всех не хватает. Мы ради счастья на планете будем жить как раньше, но как будут жить другие — это уже не так интересно. И это во многом объясняет, почему жертвы на Донбассе не так сильно волнуют европейцев. Уж точно меньше, чем во время югославского конфликта. И уж заведомо меньше, чем в результате пыток или убийств в Ираке. Все смирились, что будет стабильный «первый мир», а в результате того, что мировая экономика в не очень сильном состоянии пребывает, то с остальным, «третьим миром» будет происходить что-то не то. Сложно работать с общественным мнением на Западе. Но для нашей темы — в чем ключ к успеху не в информационной войне — в этом смысле в ней победить нельзя, потому что они будут говорить: «вы убили Мозгового», мы будем говорить: «они убили Мозгового». Но поскольку у них более сильные СМИ, то это неважно.

В этом смысле в самой системе победить нельзя. Победа – это всегда выход из системы. Человек должен рассказывать истории, противопоставляешь не утверждения, а разные сложные истории. Например, иностранные журналы рассказали про всех детей, погибших на сбитом «боинге», но не рассказали про детей, погибших в Донецке. Их больше 108. Интересны истории о тех детях, которые могли бы быть вашими. То есть, сегодня это дети на Донбассе, а завтра это будут ваши дети. Конкретно ваши дети. Сегодня оторвало ногу человеку, которого вы видите на картинке и по той же причине, по которой ему ногу оторвало, может оторвать ногу и вам. Я считаю, что вот это драматизм. Есть люди в Америке, которые могут последовательно рассказывать. И когда это возникает как общая история, тогда есть шанс на то, что ты рассказываешь более сильную историю, чем вранье с той или с другой стороны. В чем сила и власть такого рода истории? Мне кажется, что все равно за победой в информационных войнах должна стать какая-то большая правда. Понятно, что в войне все врут. Но какая-то большая правда должна стоять. И та система общественного мнения, которая выстроена в западных странах, она все-таки была основана на существенной большой правде, которая, в частности, выглядела как свобода и достоинство человека. И в тот момент, когда эта правда становится менее действенной в их общественном мнении, нужно понимать, что в той или другой форме, предельную истину нужно сохранять. А предельная истина в этой истории состоит в том, что все люди созданы богом одинаково. И жертвы «боинга» не лучше и не хуже, чем дети Донбасса. Если ты стоишь на этом, то ты занимаешь более сильную позицию, чем люди, которые переругиваются короткими сообщениями. Пока человек остается человеком, он рассказывает истории. Значит, очень сильно друг друга понимает, присматривается, видит слабые и сильные стороны. Это и есть западные ценности. Просто в ряде европейских сообществ они теряются ввиду экономических проблем. То есть, у них экономические проблемы меньше, чем у нас, но потеряли они раньше.

Недавно видала сюжет о войне на Донбассе, сделал его какой-то американский репортер. Этот американец просто шел и показывал то, что видел. Он не расставлял акценты. Я до сегодняшнего дня под впечатлением. У меня слезы были на глазах как у женщины, как у матери, потому что война — это безумие, нужно останавливать. Любой разумный человек должен понимать, что нет в мире ничего более святого, чем человеческая жизнь. И никто не вправе ее отнимать…

— Я с вами полностью согласен, в какой-то мере это я и пытался сказать. Мы не рассказываем истории про людей, которые совершают поступки, там, где есть переломный пункт, кульминация, там, скорее всего, с человеком что-то случается. Или он что-то делает. Или то, что нас возвращает, во-первых, к истокам нашей профессии, во-вторых, к какому-то твердому базису. Потому что сама по себе правдивая или объективная информация не имеет твердого базиса. Информация не несет с собой знания, пока у нее нет начала и конца. Это может быть аналитическая история, не обязательно человеческая, но важно, что это история.

И действительно, мы проигрываем. Проблема RussiaToday и прочих в том, что наши пытаются бороться в чужом информационном пространстве чужими методами. Логика такая: «если они цинично перевирают или утрируют, то мы тоже будем цинично перевирать и утрировать».

Я бы хотел обозначить проблему очень кратко. Особенно на Западе, а теперь и у нас, помимо истории вопроса, то есть истории, появилось требование к истории рассказчика самого. На Западе вы можете выдать интервью с человеком, но нужно объяснить, кто это. Человек должен быть кем-то. Вот это проблема.

— Верно. Именно поэтому когда репортеры что-то делают значительное, часто возникает даже избыточное выпячивание себя. Но это похоже на естественный способ попытаться побороться с анонимной информацией.

Собственно, когда мы начинали «Русский репортер», мы специально думали над тем, что нужно не форматировать репортажи, как это было сделано в русском Newsweek или ряде газет, где был взят какой-то технический канон написания репортажа и под него все авторские тексты редактировались, мы думали, что у нас мы сохраним авторское «я». Сохраним именно для того, чтобы разрушить иллюзию непредвзятости и объективной анонимности. Так что на втором этапе нам пришлось бороться с выпячиванием «я».

Возвращаясь к предыдущей части разговора, мне кажется, что те пафосные вещи про предельную истину, которые я сказал, имеют не только человеческий пафос, но и практическую ценность, состоящую в том, что та власть западного общественного мнения, которая есть, она сейчас в ряде последних историй сильно деградирует. Хотя и имело здоровую основу. Большинство блестящих западных журналистов верят в то, что делают. Знают, что пулитцеровские лауреаты могут изменить жизнь, что они побывали в очень «горячих точках» и спасли десятки жизней африканцев, больных Эболой. А наши бойцы информационной войны, часто видя уже вырожденную форму западной агитации, подражают ей.

Повторюсь: свободную прессу во всем мире снизу подтачивает бесплатная информация часто плохого качества, а сверху государства, которые ведут информационные войны. Но те, у кого останется слой информационной прессы — профессионально сделанной информацией — они выиграют. Потому что на основании искренности, без предельных оснований ценности, не построить власть такую, которая может победить нынешнюю доминирующую власть в информационном пространстве. В этом есть прагматическая часть того, что мы считаем истиной. Тут как в науке: не бывает такого, что ученый скажет, что достиг предельной истины. Так и в журналистике: мы не можем сказать, что написали всю правду. Мы (автор) можем только обозначить это движение. Поэтому часто расследовательские репортажные материалы имеют детективную авторскую позицию: «я хочу узнать истину». Я сам меняюсь, когда пытаюсь узнать истину. Так, кстати, был написан материал про «Чайку по имени Лорейн Гудрич». Сначала мы задумались — неужели наш генеральный прокурор является шпионом? Потом начали долго копать. И если бы мы обнаружили, что является, мы бы написали, потому что некуда было деваться.

Мне кажется, что если наша профессия сохранится, то она будет максимально отличаться по форме от того, что может производить машина, в смысле компьютер. Я думаю, что компилированную новость бэкграундом уже сейчас может написать компьютер. Вопрос в том, что, видимо, профессиональная журналистика может остаться там, где человеческий фактор нужен. Он нужен там, где есть автор и человеческая история.

Если брать знаменитых блогеров, то, конечно, за их позицией всегда есть политическая позиция, не журналистская. Как бы мы к ним не относились, хорошим или плохим, у них всегда есть внутренняя политическая убежденность. Это, пожалуй, их определяющее свойство и одна из причин популярности. Ты всегда понимаешь, с какой позиции человек с тобой разговаривает. Это честно. В тот момент, пока он тебя не обманывает, это честно.

Я был в Киеве как раз тогда, когда Мустафа Найем стал депутатом. У меня есть знакомый — Мориц Гартман, он на SpiegelOnline работает и мы с ним в Донецке часто бывали. И это он где-то полгода назад уговорил меня приехать в Киев, поговорить с немецкими украинскими журналистами. Туда пришли поговорить с депутатских своих эмпирей Мустафа. Сразу было видно, как человек перестал быть простым человеком. И в какой-то момент он начал произносить речь, что «раньше всем известно, что в украинской Раде были депутаты-олигархи и депутаты, которым платили и всем известно, сколько стоит голосование, сколько стоит содержать олигарху одного своего депутата. При нас этого всего не будет». В какой-то момент он сменил тему разговора, речь пошла о том, что будет создан некий некоммерческий фонд, который будет фондироваться из американских, немецких и шведских независимых источников. Целью фонда будет осуществление парламентской экспертизы. Деятельность которого, видимо, и будет оплачивать деятельность Мустафы.

Но проблем с подобного рода блогерами нет, если ты заранее понимаешь, чем именно ангажирована оппозиция. Допустим, они борются с Коломойским и их позиция ангажирована американскими деньгами и администрацией президента. Скажите это. И тогда мы будем знать, откуда, как говорится, ноги растут.

Часто в таких вещах действительно происходит обман. Более того, в тот момент, когда твоя позиция сформулирована как политическая программа. Анатолий Шери говорит, что это политическая программа, не журналистская — разоблачение лжи. Это будет очень популярным и очень важным, но это уже находится за пределами профессиональной журналистики, потому что у журналиста тоже есть позиция собственная, авторская. У главных редакторов обычно политическая позиция, не журналистская. Репортер, который делает себе имя на журналистской работе, хочет всерьез понять участвующих в конфликте людей. Скорее, его предзаданность состоит в том, что репортер, который выезжает на место конфликта, имеет гипотезу, что это так. Мой редакторский опыт говорит, что если такие гипотезы полностью подтверждаются, то, скорее всего, человек недоделал работу. Он ничего не увидел на месте. Например, ты можешь очень горячо включиться в какую-то историю, но ты не можешь полностью слипнуться с одной из сторон конфликта, а все-таки сохранять некоторую нейтральность в том смысле, что ты понял человека и отошел. Но еще и в том, что ты должен в деталях разобраться в этой истории. Но не задумываться над тем, будет ли твоя публикация, репортаж иметь политические последствия.

Например, нам было бы известно, что произошло какое-то преступление в Донецкой народной республике. Я, как редактор, могу подумать, принесет ли это вред России, ДНР, процессу умиротворения и так далее. Но если журналист так думает, он вне профессии. Репортер не должен так думать, он должен копать эту историю. Весь грех политической позиции должен взять на себя редактор.

Я просто хотел уточнить. То есть, с вашей точки зрения, военного корреспондента как журналиста вообще нет? Например, военкора Симонова можно было назвать журналистом, но он не журналист.

— Видимо та позиция, о которой я рассказываю, отличается от нее. Действительно, есть военные корреспонденты. Но они военные в том смысле, что их позиция внутри армии.

Я имею в виду Симонова Константина. Возьмем другой пример — возьмем корреспондента любого другого информагентства или телеканала, работающего в той же Сирии. Он может сколь угодно быть вовлечен в историю, но он прекрасно знает, что конечный результат его работы будет не тем. Он определяется редакционной политикой. То есть, он понимает, как его порежут на монтаже. Понимание того, что итоговый продукт будет ложный у него есть…

Возьмите корреспондента Поддубного, который для замонтажированного, с вашей точки зрения, канала «Россия» работает на войне. Он является военным корреспондентом до тех пор, пока он не взял в руки оружие. И не повесил на себя символику одной из воюющих сторон. По всем канонам репортерским он добросовестно делает свою работу, которую канал «Россия» подает в зависимости от своей политической позиции. Тем не менее, он бегает рядом с танком, он добросовестно делает свою репортерскую работу. В чем тут конфликт, почему он должен отвечать?

— Проблема журналистской позиции. Действительно, репортеры Великой Отечественной войны, безусловно, имели цель победы в войне, которая была больше, чем цель истины на поле. Такое бывает. Более того, такие позиции на войнах бывают тоже. И это достойная работа. Но я думаю, что на определенных примерах репортера агентства или наших телевизионщиков, которые работают в Донецке, я думаю, что они по-разному самоопределяются.

Легче про фотографа или оператора. Легче понять, потому что ты можешь сколько угодно считать вовлеченными в войну наши большие медиа, но если бы не журналисты Первого канала и «России», которые там снимают все это, то вообще мир бы не узнал о жертвах этой войны. Как если бы наши военные корреспонденты Великой Отечественной войны не снимали, то вообще мир бы не узнал правду.

То, что я сейчас обсуждаю — это позиция среднего уровня. Многие из них могут на ней находиться. И находятся. Вот есть информационные войска, где должны быть честные и искренние люди, но это информационные войска. Есть, соответственно, блогеры и носители бесплатной информации. И там, и там могут быть искренние люди, у которых чаще всего изначально тип авторской позиции политически заангажирован.

Грубо говоря, «убей немца» — это важный и нужный текст 1942 года, но он может исходить только из этой позиции. И его тезис состоит в том, что: а) страны, которые выживают и культурно побеждают, имеют средний слой. Без среднего слоя независимой прессы не бывает необходимой глубины человеческой истории, которая вообще может обеспечить победу. То есть не в войне, а культурную. И я, говоря о разнице между редакторской, блогерской и журналистской позицией, имел в виду это в том смысле, что мы ее ставим, и я бы хотел, чтобы она была. И ее можно отстаивать.

Это ваше пожелание?

— Пожелание — это когда кто-то пусть делает, а мы не будем. А это практика, это то, что мы практикуем.

Я спросил, пожелание ли это, потому что человек, представитель этого среднего слоя, он ведь тоже не может круглосуточно быть журналистом?

— Безусловно.

Он выходит и попадает в точно такое же давление. Да, у него более рефлексивная позиция по отношению к этому потоку информации. Но он тоже в ней находится.

— Боюсь, такие позиции вообще неформализуемы. В том смысле, что тут всегда — чем сложнее человек, тем крепче стоит. Мы много работаем с молодыми журналистами и основная проблема работы с молодыми журналистами после того, как они отучаются писать красивости, прилагательное и выпячивать свое «я», состоит в том, что куда их не пошлешь, они сразу же и идут. Пошлешь на митинг — они в митинге участвуют, пошлешь против митинга — они против митинга участвуют. Отсюда понятно, что должна быть какая-то крепкая внутренняя основа, чтобы тебя не уносило ветром. В целом, если ты работаешь на одной из сторон войны, у тебя крепкая внутренняя основа, внешний образ. «На твою страну напали», «ты являешься действующим….» Но эта позиция формируется не из нашей профессии.

В какой-то момент блоги, в какой-то момент мы симпатизируем одной из сторон.

Свободная пресса и свобода человека — это то, что удается редко, к чему бежишь долго и если остановишься, то тебя может снести. Но эту позицию можно усиливать и, в том числе, мыслительным образом. Многие журналисты спрашивают: «А как же быть? У меня такая жесткая редакционная политика в издании, что мое мнение никогда не учитывается». И тут обычно мы говорим: «Может твое мнение никому не интересно?» И в этом смысле и мое мнение никому не интересно. В блогах этого мнения как грязи. Интересно то знание, которое мы имеем. И ты должен быть глубже. Чем глубже ты в материале, чем более сильную историю ты несешь, тем сложнее тебя проигнорировать.

Я, как редактор знаю, что если текст слабый, то я его покрошу и переделаю. А если текст сильный, то ничего не поделаешь. Даже если он мне не нравится, я же не выкину слов из песни. Конечно, есть редакторы, которые могут и сильный текст покрошить, это неважно. Но если текст слабый, то уж точно нет шансов.

У меня есть друг — Андрей Молодых, он на Russia Today сейчас работает. У нас денег мало, поэтому пошел на Russia Today. Он пришел в «Русский репортер» и про Сомали принес текст, очень хороший. Там было про украинского врача в Сомали. Отличный текст был, первый его текст в «Русском репортере». Он в какой-то момент после тяжелой продолжительной несчастной, а потом счастливой любви — женился, ушел на Russia Today. Приходит теперь к нам в гости, поговорить о профессии. И мы как-то обсуждали нашего молодого коллегу, что у него тексты не очень глубокие пока еще. И он сказал, что если репортер не испытывал несчастной любви, вряд ли он может написать глубокий текст. Это не обязательно политическая позиция. Это средняя журналистская позиция, которая позволяет тебе не быть унесенным первым же встречным ветром. Что это может быть? Либо развитое аналитическое мышление, либо жизненный опыт, либо что-то, что тебя держит крепко на земле.

Один из журналистских приемов, заимствованных у мировой литературы — интервьюер лучше должен быть Ватсоном, чем Шерлоком Холмсом. Может быть, делать себя глупее, чем тот, с кем разговариваешь, чтобы сформировать конфликт.

…текст, состоящий из небольших кусочков про то, что изменилось в Крыму за год. Ну или другие какие ваши истории. Но это должна быть маленькая история, в которой есть неожиданный поворотный пункт. Мы можем обсудить, если у кого-то есть такие истории. В принципе, можно мне присылать по почте. Я готов обсудить их с вами и отредактировать.

Деревня, неподалеку от города. Похороны. Хоронят пожилую женщину. Собралось много людей. Очень жарко. Неподалеку от кладбища стоят машины. Родственники умершей рассказывают, что еще неделю назад она праздновала свое 70-летие. Она себя хорошо чувствовала, бодрилась, строила планы. Хотела поехать на море… Вдруг появляется какая-то женщина и начинается заварушка. Большинство людей не могут понять, в чем дело. Когда заварушка успокаивается, процессия продолжается. Выясняется, что умершая приходила на могилку к своему мужу, куда ее теперь и подхоронят и договаривалась с руководством кладбища, чтобы ее здесь не хоронили. А положили рядом с мамой. Но когда она пришла в очередной раз на могилку мамы, то узнала, что тот кусок земли, который она хотела себе, уже кто-то огородил. Позже выяснилось, что это ее соседка, с которой они вместе праздновали день рождения. Женщины страшно переругались, у одной из них схватило сердце, и она умерла. И ее похоронили там, где она не хотела быть похороненной. Постскриптум: соседка-виновница приезжала на кладбище (вот почему заварушка), но родственники покойницы ее выпроводили.

— Технически говоря, в этой истории действительно есть поворот. Чего не хватает с точки зрения хорошей истории, так это прямой речи. В принципе: предыстория конфликта, извинение. Но в переломном пункте есть ощущение, что мы пока плохо знаем эту историю.

Крым еще не вошел в состав России — события конца февраля. Уже после свержения Януковича. У меня в черте города Севастополя живут родственники. Племянник начальных классов, пишет Вконтакте сообщение: «Кирилл, тут у нас в поселке Гончарном противотанковые ежи на блокпосту. Люди везут деревья, переграждают дорогу. Папа поехал с ружьем». Спрашиваю: «А что происходит?» Отвечает: «Будут прорываться майданщики. Папа говорит, что начнется Третья мировая война».

….как работает конфликт? Когда конфликт работает, он вызывает одну точку кульминации. Если это не работает, то это означает, что репортер не дособрал материал и поэтому необходимо добавлять материал и вводить еще одного героя. Это кажется суперпростой вещью, но именно они часто являются самыми главными. Порой самые опытные репортеры про себя это могут не увидеть.

Очередь за получением паспорта. Среди очереди бегает агрессивно настроенная старушка, которая вечно всем недовольна. Появляется молодой человек, ему нужно отметиться в списках. Начинается перепалка «занимали-не занимали». Потом он возвращается с чайником чая. Он раздает чай, конфеты. Очередь собирается вокруг этого чайника. Задаются нейтральные вопросы. И через какое-то время перед началом приема появляется работница паспортного стола. Она подтверждает, что действительно, нужно нотариально заверенное свидетельство. Агрессивная старушка пытается что-то сказать. Молодой человек говорит ей: «Возьмите конфетку». Начинается прием. Настроение меняется. К очереди подъезжает дорогая машина, из которой выходят дорого одетые люди с вопросами: «А где тут паспорт получать». Когда им говорят, что тут очередь, эти люди начинают возмущаться. И тут агрессивно настроенная старушка говорит: «Скушайте конфетку, и давайте записывайтесь в очередь». В финале чайник передается «по наследству».

— Это история, да. Если записывать, то в первых двух частях эта старушка должна быть в самом неприглядном свете. С тем, чтобы подготовить неожиданность ее нового проявления.

Виталий, почему вы сделали акцент на Крыме. Ведь в истории акцент сделан на человеческие отношения и без разницы, где это происходит.

— Если соберется какой-нибудь сюжет, нужно как-то его продать читателю.

Крымская история. Мне пару дней назад попался таксист, который хотел рассказать множество эпизодов как человек, который сильно страдает от российской оккупации. «Хорошо, что на Украине запретили Компартию». «Почему?» — спрашиваю я. «Но ведь это же хорошо». «Россия держит в плену 145 оккупированных народов». Я говорю: «А что, на месте России должно быть 145 независимых государств?» «Нет, но 30 — 40». Я уже специально: «Скажите, вы не боитесь со мной так общаться — вы же не знаете, кто я, с кем вы говорите». Он говорит: «Я коренной крымчанин, я за Украину и я никого и ничего не боюсь». «Ладно, — говорю я. — Но почему у вас такая крошечная ленточка и почему она у вас повязана изнутри машины, а не снаружи?» Ответ: «Дело в том, что я боюсь, что мне стекла разобьют».

— Анекдоты обычно заканчиваются с элементами того, что ожидаешь и чего не ожидаешь. Если у кого-нибудь будет желание написать истории или задать вопросы, пишите мне.

У нас есть такой проект «Репортеры вдоль границ». Соколов-Митрич собирает всех и проезжает вдоль каких-нибудь границ. Сначала они вдоль границы Западной и Восточной Германии проехали, чтобы разницу почувствовать. Потом между Ирландиями.

У них будет масса впечатлений, если они на севере Крыма через пропускную зону между Украиной и Россией проедут на велосипеде. Искренне им советую.

— В завершении разговора о драматической структуре попытаюсь еще раз проговорить о гуманизации человека. Даже самая романтическая структура предполагает, что там герои совершают поступки и именно поэтому конфликт работает. Это означает, что человек обладает некоей свободой. Для того, чтобы описать его действия, нужно, чтобы была конфликтная ситуация, в которой он совершил некий поступок. Важно, чтобы герои репортажей были людьми. Хотите историю напоследок? Она мне запомнилась особенно. Я еще учился на филолога, пошел в медицинский институт послушать одного гипнотизера. Он пригласил разных студентов из зала, потом часть из них отпустил, тех, что не подвергались гипнозу. Остались человек пять. Он сказал всем спать. Они глубоко заснули. Потом он сказал: «Смотрите, пробегает мышка». Они все погладили мышку. Потом он им сказал, что пробегает кошка. Все погладили кошку. Потом он сказал, что кошка съела мышку и теперь надо кошке открутить голову. И четверо из пяти так и сделали. А пятый был в ужасе оттого, что должен это сделать своими руками. Он представил, что их нет. Несмотря на то, что был в глубочайшем гипнозе, находил способы, чтобы не отворачивать голову этой кошке. Мне кажется, что этот анекдот про то, что у людей мало шансов быть свободными, но они всегда остаются.