На прошедшем в «Школе журналистики» мастер-классе Вячеслав Гузь, корреспондент и автор документальных фильмов телеканала Russia Today (RT), рассказал об особенностях работы в «горячих точках», о возможных опасностях и том, как их избежать. А также о типичных ошибках журналистов, впервые попавших в зону боевых действий и том, стоит ли вообще отправляться за репортажем на войну.

— Здравствуйте! Представьте себе ситуацию, что у вас прямое включение через полчаса, а у вас понос: что вы будете делать?

— Памперсы…

— А памперсов нету. Живот болит.

— Ниже пояса не снимать?

— Да, вот это выход из ситуации. В общем, лучше всего иметь для таких случаев «Иммодиум», он сразу запирает все кишечные выбросы и вы дня на два вообще забудете, что такое туалет.

Вот так плавно мы, собственно говоря, и начинаем нашу лекцию о том, как правильно подготовиться к командировке в горячую точку.

Главное — это лекарства. Список лекарств я коротенько перечислю: там всего 64 позиции. На самом деле я считаю, что военных журналистов не бывает: есть военные и журналисты. А военные журналисты — я, честно говоря, не знаю, что это такое. Меня как-то по инерции записывают в этот статус, хотя не уверен, что такое понятие вообще может существовать. Но раз оно есть, то есть, наверное, человек 20, которые более достойны, чтобы вам что-то рассказать про горячие точки, про работу в зонах риска. Есть люди, которые не вылезают из таких регионов: сейчас это Украина, до этого была Чечня — это что касается России. А по всему миру они возникают регулярно. Есть люди, такие, как Женя Поддубный, Семен Пегов с Лайфньюса, у которого, кажется, вместо головы уже каска. И раньше были такие люди, которые, наверное, много знают о том, что там делать и как себя вести. Я говорю слово “знают”, потому что на самом деле никто не знает, нет таких, которые скажут “вот нужно сделать то-то, то-то и то-то и вы в горячей точке и даже отработаете”.

Пример, с которого я начал лекцию, он случился со мной в Чечне. Съел что-нибудь не то, а нету ничего вокруг: ни медсанчасти, ни какого-нибудь пункта. Стоит палатка, в которой вы живете или железнодорожный вагончик и спутниковая тарелка, по которой вы перегоняетесь в Москву — и все. Если заболел, то ты плохой работник, в следующий раз не пошлют и так далее. Поэтому надо беречься, следить за здоровьем — это самое главное. Потому что, как только вы чем-то заболели, редакция вас потеряла. А редакция платила деньги за то, чтобы вы туда поехали, она оплатила ваш переезд, оплачивает ваше проживание, ваши суточные, боевые, вас застраховали на то, что вы попали в эту горячую точку: получается довольно круглая сумма, поэтому болеть, извините, никак нельзя. Перед тем, как сюда поехать, мы написали несколько тезисов. Я примерно буду по ним ориентироваться, чтобы как-то вам про это все дело рассказывать. Может быть, это будет полезно. С моей точки зрения ни одна лекция вообще не имеет никакого смысла. За пять лет учебы в МГУ я запомнил только одну лекцию, по русской литературе, она касалась русского поэта Батюшкова. Все, больше я ничего не помню из МГУ: ни из зарубежной литературы, ни из Гомера, которого нужно было чуть ли не выучить. Причем, почти выучили. А сейчас все это уже и забылось.

Поэтому то, что я сейчас вам расскажу, вы можете послушать и благополучно забыть. Если вы поедете, если кто-то из вас не дай Бог окажется в этой горячей точке так называемой, вы всему научитесь сами, и очень быстро. Как только первый кирпич по голове стукнет, вам сразу все станет ясно: что нужно делать, куда бежать, как прятаться, как себя вести, что есть, кому звонить, с кем общаться. Короче говоря, все, что составляет работу человека в этом месте, вы это быстро и усвоите. Но, раз уж я здесь, то давайте будем говорить о моем опыте и я постараюсь, насколько это возможно, вас в эту беседу вовлечь, чтобы не было монологом, а, может быть, у вас будут вопросы. Может, кто-то уже был в каких-то, не знаю… в Афганистане, в Косово…

— В Украине…

— В Украине, да, в антитеррористической операции этой, и так далее. Если здесь есть люди, которые это все знают, сразу станет ясно, чего стоят мои советы по сравнению с тем, что пережил уже кто-то другой.

По поводу таблеток — я бы отметил еще Афганистан, там не столько таблетки нужны были, сколько кепка, потому что там было +50, что ли, и в какой-то момент я, помню, приехал в гостиницу и меня трясло так, что… Оказалось, что это солнечный удар. И все, что нужно было — это, во-первых, подумать головой, которая не всегда работает, что на съемку нужно надеть какую-то шапку, а если уж попал в такую ситуацию — нужно как можно скорее выздороветь. В моем случае это был сон: я спал почти сутки, зато через сутки восстановился. Там был такой момент интересный. Я жил в американском центре, он охранялся афганцами, там было безопасно. И вот в этом гостиничном центре жил какой-то индус, который мне прислал письмо через ресепшен: “Перестаньте стучать по ночам в барабаны”. Я прочитал. Да у меня и барабанов-то нету… Так получилось, передали этому индусу, что уважаемый постоялец не стучит по ночам в барабаны. Может, у этого индуса по ночам какой-то треск в ушах стоял. Ну вот когда там я ночью просыпаюсь, чувствую, что жара нет, тряски нет, выздоровел (оцените это состояние, когда вы не болеете) — и вдруг звонок. Я беру трубку: звонит этот индус и говорит: “А вы опять стучите в барабаны?” Я ему: “Вот честное слово, последние несколько часов лежал и с кровати не мог встать. Может, я лунатизмом страдаю? Может, вы им страдаете?” Он говорит, я, мол, не знаю, но слышатся мне каждую ночь барабаны… И вот мы с ним минут 20 лежали ночью в Кабуле: я ему рассказывал, что у меня болит, а он мне — что у него. В общем, после этого он извинился и перестал звонить. Даже не знаю, кто это был.

Если вы едете в какие-то такие страны, да и в любые, собственно: будь то Россия, Украина, какой-то регион у нас в стране, не дай Бог, чтобы были такие вещи, куда-то за границу — обязательно найдите человека, который там уже находится, уже там работает. Обязательно позвоните ему и спросите, что там происходит, что нужно с собой взять, вообще какая ситуация, можно ли доехать, опасно или безопасно, какие-то важные моменты. Этот человек уже там, и если он уже там работает, он даст вам какие-то полезные советы, которые могут оказаться решающими.

Например, у нас готовилась поездка в Сирию, когда началась вся эта история. Уже все, уже купили билеты — и тут позвонила Наталья Попова, она в «Вестях» работает. Я говорю в последний момент: “У меня в паспорте стоит израильский штамп. Мне есть смысл ехать в Сирию?” Она говорит: “Тебя даже из самолета не выпустят”. Я: “Может, через Бейрут полететь, через Ливан?” Она: “И в Бейруте тоже не выпустят”. И вот, в последний момент, слава Богу, это выяснилось. А так бы прилетел и, собственно говоря, назад бы и улетел. Это в лучшем случае. Такая же ситуация была, например, в Кувейте, когда мы летели в Ирак и летели через Кувейт. И мне не поставили в нашем отделе кувейтскую визу в надежде, что кувейтцы не требуют эту визу от россиян. Мы прилетели: меня не выпускают из аэропорта и предлагают решить вопрос как можно быстрее, иначе меня просто депортируют. Депортация — это, соответственно, в системе будут какие-то данные, вообще будут неприятности. Лучше до депортации не доводить. В итоге я созвонился с американцами и они мне предложили такой вариант: там была такая частная авиакомпания, Гриффен эйр, она летала из Эль-Кувейта в Багдад. И вот на частном самолете перелетели в Багдад, там не нужна была иракская виза, американцы сказали, мол, мы тут все контролируем и пофигу эти иракские визы и так далее. Мы там отработали, потом подобным образом вернулись обратно и все это закончилось тем, что, когда вышел двадцатипятиминутный фильм про нашу поездку в Ирак, мне позвонили из бухгалтерии и спросили: а где хоть один документ, что я был в Ираке? Я говорю: вот, фильм вышел. А мне: “Вы его, может быть, в Мытищах сняли”. Есть, говорят, гостиничные документы? Нет. Мы жили в палатке в военном лагере. А есть отметка в паспорте, что вы пересекали границу? Нет, потому что что в Кувейт мы пролетели фактически незаметно, что в Багдаде жили без отметок. А есть какие-то транспортные документы, такси? Нет, мы ездили с американцами на военной технике. А что вообще есть? А ничего нету. И вот можно прожить 15 дней в другой стране и потом невозможно доказать бухгалтерии, что ты там был.

Это по поводу подготовки: обязательно выясните про визы. Перед поездкой читайте всю прессу. Вот едете в Киргизию: читайте, кто там был президентом, кто сейчас президент, какая там политическая ситуация, кто в оппозиции, кто за власть. Чтобы, например, оппозиционному лидеру не задать вопрос “Уважаете ли вы действующего президента?” и чтобы не попасть в глупое положение.

Если знаете язык — читайте местную прессу. То же самое: позвоните местным, они вам все расскажут, что нужно делать и так далее. Желательно в первые же дни, как вы туда приедете, найти какого-нибудь независимого политолога.

Это человек, который обладает помимо внешних знаний каким-то инсайдом, он вам расскажет примерную расстановку сил, и вы буквально за одно интервью въедете в ситуацию, на которую другие потратят несколько дней. Политологи полезны тем, что умные люди, они, как правило, знают, что происходит в стране, что, возможно, будет происходить, на кого обратить и на кого не нужно обращать внимание, в какие районы города ходить, в какие — не ходить, с кем дружить, с кем не дружить. Местные продюсеры. Нанимая продюсера очевидно: он может быть только местным. Потому что продюсеры как правило говорят на родном языке и желательно, когда вы организуете поездку, выбирать продюсера, который уже работал на такие каналы как Рейтерс или BBC. Такие люди сейчас есть практически во всей стране, и они уже знают, чего вы хотите.

— А как найти этого независимого политолога?

Будете, например, в Египте — наберите “корпункт ИТАР-ТАСС в Египте”. Там какая-нибудь Дина работает. Звоните: “Здравствуйте, Дина. Я Слава. Есть у вас на примете какой-то человек сейчас без работы. Мы ему заплатим. Он подработает и нам поможет”. Она скажет: “Пятеро”. И вы выбираете того, кто либо дешевле, либо наиболее грамотный: зависит от ваших возможностей финансовых или ваших предпочтений. Может быть, он, как и вы, тоже любит острую пищу и тогда вы с ним вообще найдете общий язык.

Чтобы понять, что такое горячая точка и почему туда не надо соваться, забыть все, о чем я говорю, я предлагаю посмотреть одно видео. Вот приблизительно то, с чем вы можете столкнуться, если вам не повезет. Есть такие курсы “Бастион”, там моделируются ситуации, если вас взяли в плен. Выглядит это все примерно вот так: вас заведут в какие-то темные комнаты, задают вопросы. Перед тремя бандитами сидит журналист — вот любой из вас. И попробуйте ему объяснить, что вас нужно оставить в живых.

Вот еще одно видео. Судя по следам, человек 10 уже расстреляли (я имею в виду следы крови на полу).

Давайте посмотрим фотографии, здесь все довольно наглядно. Вот лежит убитый журналист, вот два боевика заводят еще кого-то. Надевается, как правило, платок. Вот журналистка сидит, три человека ее допрашивают. Все так примерно и выглядит, чтобы вы поняли, что то, о чем мы говорим — это довольно мерзкая штука: война, горячая точка и так далее. Вот это вот, например, одна из ситуаций, которые моделируются во время курсов “Бастион”. То есть, лежит ваш коллега раненый, вам предлагают его добить. Убив его, вы становитесь соучастником преступления и дальше уже над вами как минимум будет суд, неизвестно, что он решит и так далее. Потому что вы уже запятнаны в этом преступлении. Вот альтернатива: если девушка отказалась, ее убивают, сразу. Зачем она им нужна, если отказывается работать и денег у нее нет? Данный плен закончился хорошо. Боевики фотографируют все и идет разбор ошибок: кто что не так сказал, и так далее.

Курсы “Бастион” — это не только разыгрывание таких ролевых игр с боевиками, но еще и обязательно нужно уметь оказывать первую помощь — это одно из важнейших умений военного журналиста. Если вы оказались в такой ситуации, нужно знать, как привести раненого в чувство, если он потерял сознание. Если он потерял сознание, это не значит, что он погиб: он мог потерять сознание и задохнуться от языка, нужно тогда сразу его перевалить набок и так далее. Куда надавить, сколько раз и так далее. В данном случае кто-то жертва, а журналист, который остался цел, помогает прийти в себя своему коллеге.

— Вот ситуация, когда нас захватили в плен. Что нужно сделать первым делом?

— Сказать, что ты журналист?

— Как показывает видео, это не помогает. Если вы увидели, что на ваш автобус, например, нападение и сейчас вас возьмут в плен, первым делом нужно позвонить Пока у вас есть несколько секунд, надо позвонить кому угодно: шеф-редактору, редактору, брату, свату, друзьям и сказать: “Я в таком-то месте и нас захватывают в плен”. Чтобы сразу было известно: вы попали в плен. Там начнутся какие-то движения: кто в этом районе работает, какая бандгруппа, какие силовики, можно ли с ними договариваться, можно ли говорить о выкупе. 90%, что вас не убьют сразу, если вы успели позвонить и главарь этой банды знает, что о пленных известно. Все, он уже отвечает за вас, он вас захватил. Может быть, он с самого начала хотел убить журналистов — это уже не важно: он уже не выйдет сухим из воды. Поэтому пока вас не посадили на колени и не ткнули мордой в снег, сделайте звонок. Будьте готовы к тому, что вы попали надолго, эта ситуация не решится за сегодняшний день. И за завтрашний, и за месяц, а можно провести в плену и дольше: это надолго. Как правило, будут переговоры. Ваш телефон весь просмотрят, увидят, кому вы звонили, просмотрят все ваши фейсбуки, все ваши социальные сети. Если вы едете, например, на Украину и в фейсбуке написали несколько статей, какие украинцы козлы, то не ждите, что к вам украинские военные будут относиться лояльно. Если вы едете в какую-то страну, допустим, в Косово, и пишете, какие албанцы уроды, не ждите, что к вам будут относиться хорошо. По крайней мере, если это ваша точка зрения, во-первых, ни в коем случае свою точку зрения журналисту нельзя показывать в эфире, вам нужно все стороны конфликта освещать. А во-вторых, уберите все, что вам может навредить — а вот эти вещи вам могут навредить, от этого зависит ваша жизнь именно сейчас. Поэтому, если вы готовитесь, сотрите всю эту фигню, фотографии и так далее, старайтесь, по крайней мере, выглядеть нейтрально. Это вам поможет просто выжить.

Что касается этой фотографии. Вот сейчас люди стоят, боевик сзади. Решается вопрос: это Света, она из Петербурга, она вообще потеряла дар речи. Ей задают вопросы, а она вообще ничего не может сказать. Ее перемкнуло. Не знаю, что с ней будет. Хорошо, что эта ситуация смоделирована и мы можем понять, что происходит в такой ситуации, а не просто говорить про горячие точки. Горячая точка — это убийства, кровь, смерть не только военных, но и гражданских, детей.

Вот помощь оказывают раненым. Показывают, как правильно положить руку. Кладется на середину грудины. Семь раз нужно жестко, резко, коротко надавить. Потом открыть рот раненому, рот в рот заставить его дышать, надышать ему воздух, заставить легкие двигаться. Много случаев найдете в интернете, когда человек, не дышав несколько минут, но так как люди не теряли надежды и делали ему искусственное дыхание, он оживал. Даже через несколько минут. Поэтому, пока есть надежда, заставляйте его дышать искусственно.

Это один из моментов, когда кого-то из рядом стоящих журналистов ранило. Как наложить повязку на голову… Ситуаций много.

Это вот, кстати, депутат Владимир Васильев выступает на курсах “Бастион”, организованных Обществом журналистов Москвы и Министерством обороны. Приезжают специалисты, депутаты, эксперты, которые рассказывают о разных ситуациях и чем они в них смогут помочь в том числе журналистам, если они в них попадут.

Это психологи из Центра МЧС. В частности, психологи рассказывают о Свете, которая впала в ступор: не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, ее боевики спрашивают “Деньги есть?”, она молчит. Понятно, что это шоковое состояние и оно у разных людей проявляется по-разному. Психологи МЧС учат, как привести человека в чувство очень быстро: надавить на подключицу, потрясти и так далее. Если вы чувствуете, что теряете сознание. Узкий зал, вас в него посадили, и вы там сутки сидите, двои и понимаете, что начинаете сходить с ума. Попробуйте скоординироваться, одной рукой так, другой так…

Будут лекции про оружие и про взрывчатку, но это самая малозначимая для вас часть. Журналист не имеет права брать в руки оружие, не имеет права стрелять. Поэтому вы можете посмотреть, как это все выглядит и узнать, как это работает, но это вам не пригодится.

И, наконец, важная часть курсов “Бастион” — это поведение в толпе. В частности, смоделирована ситуация, когда футбольные фанаты — их команда проиграла — вышли на улицы и начали все громить и журналист оказывается посередине между двумя линиями, которые сближаются. Что делать? Потом будут говорить: “Вот, Иван Иванов успел снять свои последние кадры до того, как ему дубиной по башке заехали”. Полиция в таких ситуациях ведет себя по определенному принципу: они объявляют в мегафон, что все, кто… То есть, это пока они ее стоят, наступают фанаты. Они могут даже отступить, предложить всем, кто оказался посередине, выйти из зоны. Поэтому, если вы оказались меж двух огней, нужно постараться выйти, найти лазейку либо сюда, либо сюда, вам нужно выйти из этого водоворота, с линии фронта.

Ситуации бывают разные. Есть, например, фанаты, драка. Вам просто заедут чем-нибудь по голове и на этом ваш репортаж закончится, не начавшись. Вы даже не поймете, что произошло: упадете и все, дальше вас затопчут. Если это какой-нибудь арабский мир, принцип поведения в толпе — это самое страшное. Потому что толпа неуправляема. Если кто-то был в толпе, вы поймете, о чем я говорю. Вы не контролируете ситуацию, вы вообще ничего не можете сделать: вас несет. И ваша задача в этом случае — удержаться на ногах, чтобы вас не затоптали, и, по возможности, выбираться к краю. Есть тоже видео журналистов с Ближнего Востока, которые влезли в толпу с GoPro, чтобы снять, все это заканчивалось иногда хорошо, иногда не очень, но лучше не рисковать.

И первое видео — нападение на автобус. Следующее видео — вас берут в плен. Боевики сразу надевают мешки на головы и заводят в помещение. Пока вы были в этом автобусе, у вас были шансы, что вы… Нужно успеть дать знать, кому угодно, что вы вот здесь, на этой дороге, такие-то боевики.

Дальше нужно звук слушать, начинаются конкретные ситуации. Я чувствую, что вы немножко знаете…

Конечно, не надо провоцировать. Конечно, надо заинтересовать, что вы им нужны, за вас могут заплатить выкуп, вы будете ждать, искать — вы выиграете себе время. Мало ли, что за эти сутки успеет произойти. Ни в коем случае не провоцируйте людей, они и так могут выйти из себя и чем закончится эта ситуация, неизвестно. Нет никаких правил, как выжить в такой-то ситуации, кроме очевидных вещей: не нарывайтесь, не дерзите. Есть варианты ответов, когда боевики спрашивают, журналисты отвечают. Его выводят в соседнюю комнату, раздается выстрел. Выстрел — это значит, его расстреляли. Чего они с ним будут там разговаривать? Это что касается курсов “Бастион”, которые вам много помогут, если уж вы решили, вам это интересно: эта вся кровь, эти подвалы. “Ура, я хочу побыть героем, и я туда поеду”.

Переходим к следующему вопросу: насколько оправданно такое репортерское геройство и как управлять рисками и оценивать опасность?

Была такая журналистка на Рен-ТВ, Лена Клипова. Когда я ехал в очередную задницу мира, она мне говорила: “Слава, только не лезь на рожон. Все снимет «Рейтерс». Не надо тебе рисковать, только вернись живым”. И главная задача журналиста — это вернуться живым. Задача номер два — это вернуться целым. Третья — хотя бы не заболеть. Отработать, да.

Я говорю, что ни одна лекция не имеет смысла ровно потому, что я сейчас хочу показать. Разумеется, я буду говорить, не лезьте под огонь, геройство никому не нужно. В качестве примера я предлагаю вспомнить фамилии погибших журналистов за последние 10 лет.

— Андрей Стенин.

— Антон Волошин.

— Еще? Двое. Погибло за эти десять лет человек 40-50. Их никто не помнит. Вот цена этого геройства. Я не говорю, что они не были героями: эти ребята честно выполняли свою работу и в каждой телекомпании их помнят, и есть стенды, и мы их помним, и некоторых я знал.

Теперь давайте посмотрим это видео. Это ополченцы. Мы подъехали к аэропорту и нам нужно туда пройти, а в это время идет обстрел аэропорта. Нас просят отключить все мобильные телефоны.

Следующее видео: мы идем ровно в то место, которое сейчас бомбят. Я не могу вам этого объяснить. Это ровно то, чего не надо делать, потому что вот женщина и мужчина пошли с нами, потому что у женщины там мама, она живет на улице Аэронавтов, что ли. Она идет с нами вытаскивать маму с района.

Следующее видео. Тут уже конкретно падают мины. Когда кричат “Взрыв!”, все прячутся, кто куда может.

Это американец Мигель, он автор фильма. Он говорит: “Поворачиваем назад, я под это не подписывался”. Взрыв очередной, это значит, что сейчас мина прилетит сюда. Это такая иллюстрация того, что я не знаю, зачем вам это говорю. Потому что, когда вы попадаете на место, вам нужно… Украинцы на время прекратили обстрел. Мы прыгнули в автобус и поехали на эти передовые позиции. Вот Гиви сидит справа, на “буханке” так называемой, вот Мигель записывает свой стенд-ап на GoPro о том, что в аэропорт летом 2012 вложили 750 миллионов долларов, а сейчас он превратился в груду металла. Это самое опасное место, открытый участок, он простреливаемый.

— А дроны вы используете?

— Да, используем. В этой командировке не использовали, тогда еще не было. А так дроны — хорошая вещь: все видно, он показывает хорошую панорамную картинку сверху.

Это видео я снимал на фотоаппарат. Вот здесь слышите, постоянно “бубух-бубух”. Это соседние дворы, район, который примыкает к аэропорту. Люди сидят в подвалах. Люди ходят, вот женщина идет на работу, я этого никак не могу понять. В другом подвале были дети. Желающие погеройствовать — вот то, с чем вы будете работать.

Скажу еще, например, в Цхинвали, когда грузины начали бомбить, наши корреспонденты, не буду называть фамилий, сидели в подвале и ждали, когда попадет в их дом. Они после этого лечились некоторое время, уже будучи в Москве: это просто так не проходит. Как правило, у людей меняется вообще взгляд на жизнь, меняется точка зрения на происходящее, меняются ценности: раньше ценили одно, а теперь понимают, что все это чепуха и значение имеет что-то совсем другое. У разных людей это по-разному происходит. В одном фильме героиня сказала, что вообще ничто не имеет значения и я думаю, что она права. Я только продолжу фразу, что либо вообще ничто не имеет значения, либо нет ничего такого, что произошло бы бессмысленно. Как говорил Дед Щукарь, просто так даже прыщ на носу не вскакивает, это абсолютно верно. Все имеет какой-то смысл.

У людей, которые там оказываются, есть какие-то свои традиции, приметы. Понятно, что надо все это соблюдать жестко. Скорее всего, у вас появятся какие-то свои приметы, знаки и традиции. Это есть у всех.

После всего, что я сказал, наверное никто не захочет туда поехать?.. Да, это и будет, наверное, целью моего выступления. Лучше всего на войну не ездить. Но, к сожалению, как говорил, кажется, Маккиавелли, “Войны начинают, когда хотят, а заканчивают, когда могут”.

И несмотря на то, что война — это позор человечества, этот позор происходит регулярно. И ситуация такова, что нам, а, может быть и вам еще придется ездить на такие события. Потом вы будете где-то выступать и рассказывать, что вы увидели. Несмотря на то, что вся эта мерзость происходит, она происходит регулярно, и мы с этим ничего не можем сделать, это закон.

Второй закон — журналисты там всегда будут.

И третье мое наблюдение, что полно оголтелых, которые туда еще и рвутся. Такие люди всегда будут. Я вам рассказал о своих советах. Не говорил о таких банальностях, как, если вы идете по зоне боевых действий и видите — лежит коробка из-под обуви. Не надо подходить и трогать эту коробку, проверять, лежит ли там пара новой обуви или нет. Пусть лежит. У нас был в Чечне момент, когда просто кеды стояли. Хорошо, что увидели, как два типа убегают. Уже солдаты хотели подойти посмотреть. Хорошо, заподозрив что-то не то, на всякий случай лупанули по этим кедам из пулемета.

Вот еще что расскажу. У нас патрулирование дорог в том числе от мин производит инженерная разведка. Если вы представляете, как это выглядит: едет БТР, а от нее 100 туда и 150 сюда идут солдаты, кинолог с собакой. Целый движется взвод, который проверяет: цела ли дорога, нет ли чего подозрительного.

Вот американская инженерная разведка в Багдаде: это примерно 7-8 машин, связь по рации, каждая машина имеет свое предназначение. Вот воздушная пушка, если там что-то песком присыпало, он сразу расчищает. По ходу патрулирования они обязательно останавливаются в каких-то точках и устанавливают контакт с местными. В данном случае они привезли пацанам мячики, кока-колу, какие-то подарки: показать, что они — друзья. Иракские дети прибегают, они знают, что американцы остановятся, чтобы карандаши, тетрадки, мячики получить. Я обращу ваше внимание на экипировку американских солдат. Это обязательно полная амуниция, очки. Вы знаете, что если он будет ранен в лицо и на нем не было очков, страховка ему не выплачивается. Какие-то держатели для приборов, фонариков, камер инфракрасных. Тут от рации до кемэл-бака (груша с водой) на спине может быть. Это все можно докупить.

Техники у американцев очень много, и она разная. Это потрясающе, насколько много у них техники.

Они постоянно следят за дорогой, потому что на прошлой неделе из проезжающей машины по ним открыли огонь. У них нет иллюзий относительно этих людей.

Все машины имеют обрешетки, это они у нас слизали, если машина подрывается, они помогают рассеять осколки. По ходу движения сканируется весь периметр. Они наблюдают за всеми людьми, за всем, что происходит вокруг. Любой подозрительный человек берется сразу на мушку.

Здесь предполагаемая мина. Он этим штырем поднимает камень и пытается туда подолбить, посмотреть. Проверили обе стороны дороги, ничего не нашли.

Вот машина, похожая на богомола, у нее все имеет свое функциональное предназначение.

Если что-то усовершенствуют, они думают, как это сделать еще на заводе. Например, этот штырь на машине. Это потому что боевики иногда натягивают леску, и когда машина едет, она рвет кабиной провод и взрыв на уровне кабины, все там уже не жильцы. Если приварить трубу, то леска не рвется.

Так выглядит корреспондент боевых действий: обязательно бронежилет, обязательно каска, собственно, все. Это не поможет. Насколько я знаю, это помогло только Грэму Филлипсу, недавно его ранило.

Это американцы, Кэтрин, которая отвечает… Обязательно в любой армии к иностранным журналистам приставляется офицер, который отвечает за безопасность и контролирует работу корреспондентов.

Это командир колонны Кеннан, он объяснял нам, что происходит. У нас в касках наушники, мы сидим сзади, он нам говорит: “Вот, справа подозрительный человек”. Я слышу, что он говорит: “Джеймс, имей его в виду, он мне не нравится, лучше бы ему не дергаться и идти как шел” Легковую, которая решила втиснуться в колонну, американец просто отодвинул своей бандурой и поехал дальше.

Это трофеи интервенции. Они его все собрали в одном месте.

Я разговаривал с начальником инженерных войск. Любые войны — это повод для военных посмотреть, что не так в их вооружении. Американцы — а самые большие потери у них были от мин — усовершенствовали днище МРАПов своих. При взрыве бензобак сразу отлетает, чтобы не увеличивать поражающую мощность этого заряда.

— А если бы вы захотели вглубь города пойти, они бы с вами пошли?

— Да, мы и по городу прошли, и по блокпостам проехали.

— Это Багдад. Расскажу историю. Американцы один раз нас отпустили из-под своей протекции, когда я договорился об интервью с Алисой Рубин, она корреспондент Нью-Йорк Таймс и Алиса выслала за нами своего телохранителя, Энди. Я американцам говорю, что мне нужно записать интервью в красной зоне, а они контролируют только зеленую. Думаю, наверное, не отпустят. Потом привезли нас на блокпост, из города приехал белый джип, оттуда вышел Энди, а мы вышли из Хаммера американского и военный говорит: “А можно с корреспондентами поедет еще и наша журналистка, девушка в военной форме”. Энди: “Нет, только двое русских”. Мы садимся в машину, он сразу кладет М16, пистолет он снимает с предохранителя, достает пачку пропусков и мы поехали. К блокпосту подъезжаем, и он говорит: “Я англичанин. Не путайте меня с американцами. Мы живем в красной зоне, а американцы окопались в зеленой, зарылись как кроты. Красная не охраняется, но в этом есть и плюс: ракеты в основном летят в зеленую над нашими головами”.

За такими приятными разговорами мы и доехали до офиса Нью Йорк Таймс. В этом доме было четверо подряд ворот. Рядом гостиница. Никаких упоминаний об этой гостинице. Нельзя снимать даже бассейн, потому что по его форме можно догадаться, где находится офис. Алиса, когда ездит, надевает черную накидку на себя. Она там просидела два года, даже больше. Это 2008 год, а она там с 2003-го, наверное. То есть лет 5. У меня огромное уважение к этой женщине, которая там работает. Я ей говорю: “Все же знают, что Ирак — это опасное место, страшное. Ваши родители-то знают, что вы здесь?” Она говорит: “Знают, конечно и конечно, переживают, но мы же все понимаем, например, что в Сомали страшно и опасно. А здесь я себя чувствую, как рыба в воде, я привыкла и уже все знаю, мне здесь спокойно и на самом деле опасность не такая и большая”.

Реально каких-то опасных ситуаций не остается на фотографиях. Как этот поход в Донецкий аэропорт. Когда все трясется и плохо, это реальное видео. Когда все красиво снято — все постановочное. И реально опасные моменты проходят мгновенно и не остаются на фото и видео, как правило.

Итак, по всем тезисам мы прошлись. Вы, надеюсь, поняли, что я хотел вам сказать.

***

(После перерыва)

— К счастью, украинцы услышали наши молитвы и прекратили огонь, мы сходили в этот аэропорт, там отработали. К чести Мигеля, могу сказать — вот он на видео говорит: “Ребят, я на это не подписывался, давайте пойдем назад”, он испугался — но сейчас он мне предлагает снова поехать. И это главная западня, которая подстерегает тех людей, которых называют военными журналистами.

После работы в таких местах организм как-то перестраивается, вырабатывает огромное количество адреналина, который в таких количествах, наверное, сродни алкоголю. К нему привыкаешь. Вернувшись в Москву, где-то через неделю начинаешь понимать, что тебе хочется обратно, не хватает этих переживаний.

Поэтому Мигель и предложил поехать еще раз, несмотря на то, что на видео предлагает поехать обратно, спустя какое-то время понял, что его туда тянет. Я об этом и говорю: не стоит и начинать ездить в такие места. Конечно, вы изменитесь, тем более, если съездите не один раз, а два, три. У вас поменяется мировоззрение, какие-то жизненные принципы. Если вам это надо — то выбирайте эту дорогу, езжайте. Может быть, найдете там что-то для себя, что поможет сформироваться как личности и чего не хватает здесь, в мирной жизни. Но есть обратная сторона: если слишком часто играть в рулетку с судьбой, можно и доиграться.

Фотографии. Попробуйте их быстро пролистать. Это первая реакция людей, когда мина упала метрах в двухстах. Здесь посмотрите на глаза режиссера, Саши Панова: он сам себя анализирует, кто он, что — это момент истины, потому что ты не знаешь, вернешься назад или нет.

Вот девятиэтажка, где находились ополченцы и, смотрите, бабушка гуляет: честно говоря, я обалдел. Вокруг бомбят, девятиэтажка разбомблена — а она мало того, что живет, а гуляет. Вот, приехали, в этом здании они держат оборону — это типичная площадка для съемок военных корреспондентов, в таких условиях вы будете работать, если вас сюда потянет.

Вот этот фильм “Донецк глазами американца” на РТ, когда мы делали, до меня дошли слухи, что Мигелю в соцсетях написали, что все это постановочное. Как это можно это сделать, я не знаю.

Есть предложение перейти к вопросам.

— Было ли вам страшно, когда впервые отправлялись в горячую точку?

— Нет, я вообще не знал, что это такое. Вот когда приехал, увидел убитых людей, сразу все поменяло.

— В плен попадали?

— Нет. Меня задерживали украинцы на границе и запретили въезд на три года, обыскивали до трусов — все, как полагается. Спрашивали, есть ли у меня камера в часах, не записывает ли этот браслет. Несколько раз спрашивали, появятся ли через час в Фейсбуке. Я им ответил, что если хотят, то появятся, а если нет — то как я это сделаю? Продержали меня с двенадцати часов до двух ночи. Я тогда работал в программе “Неделя” у Марианны Максимовской и Марианна звонила кому-то в Киев и там весы качались: запустить—не запустить. И я уже думал, что все, пройду, но потом все-таки мне объявили, что на три года мне запрещен въезд на Украину и выпроводили.

— Очень распространенная ситуация.

— Я был один из первых, кого не пустили.

— Что с собой брать, помимо телефона? Наверное, несколько телефонов? Какая-то аппаратура?

— У меня все время один телефон. Как правило, мы местную сим-карту покупаем, чтобы дешевле было местным звонить, и номер ее сообщаешь в Москву, чтобы с вами связывались. У нас сейчас на РТ, и на Рен-ТВ до этого, выдают сим-карты для командировок, чтобы лишних денег не тратить с московским номером. Один телефон, его все знают и по нему связь. А что толку в нескольких? Смартфоны и снимают, и фотографируют.

Был еще один тезис заявлен — про эксклюзивы. Когда мы в Чечне работали таким вахтовым методом, на 3 недели, потом менялись. Мы жили в вагоне в Ханкале, выезжали, если получалось: военные не особенно нам организовывали съемки и, как правило, договаривались сами. Поедешь, что-то снимешь — и у тебя получается эксклюзив, но если кто-то просил какой-то материал, то ты ему показываешь этот сюжет первым. Мы делились обычно синхронами, какими-то кадрами. Не было такого, что каждый телеканал за себя. А сейчас ситуация другая: что-то произойдет — и через 20 минут в Ютубе уже 20 видео, снятых на мобильные телефоны с комментариями, со всем, чем хочешь, снятые с разных точек, крупно, на общем плане. Какой эксклюзив? По-моему, понятие “эксклюзив” отмирает. Второй телефон, пожалуй, только с этой точки зрения и может пригодиться.

— А работа военным корреспондентом для федеральных СМИ — это дело прибыльное? Идет кто-то в эту сферу, например, потому что платят больше, помимо адреналина?

— В чеченские кампании были так называемые “боевые”, можно было заработать, потому что особенно много не тратилось и эти “боевые” стимулировали людей, чтобы туда ехать. То есть вы должны понять, что едете на три недели в железнодорожный вагон, где душа нет, еда непонятно какая, консервы, как правило, условия самые спартанские. Все брали с собой спальные мешки, военные нам часто приносили то консервы, то картошку, то еще что-то. Что туда просто так ехать? Поэтому все, конечно, копили эти боевые и суточные. А сейчас, например, на РТ я даже не знаю, есть ли понятие “боевых” или нет. Могу сказать, что это дело прибыльное для тех, кто обеспечивал сигнал в той же Чечне. Там был такой бельгиец Бруно, потом он свою компанию организовал, и мы с ним встречались в Афинах, куда он уже со своей тарелкой приезжал. В Чечню он когда заехал, первую свою тарелку взял в аренду в Европе, и через нее многие телеканалы перегоняли материал в Москву. Потом он купил тарелку уже свою и на ней работал. Я так понимаю, что он очень хорошо вырос финансово на тех кампаниях.

И сейчас иногда, когда Евроньюс приезжали в Москву, все же теперь друзья: Бруно, грек Кохтас, который у него работает помощником. И, во-первых, он устанавливает самые низкие цены на перегон, а во-вторых, у него мобильная эта штука и он может встать в любой точке, где нужно — и вы фактически на месте событий. То есть он работал добросовестно и этим зарабатывал. В Косово мы его еще видели.

Как еще можно заработать на войне? Это не такие большие деньги. Никаких наград финансовых за командировки, это просто стало рутиной. Съездили в командировку — и хорошо. Жив — ну и прекрасно.

— Про Ирак, вы много времени провели с американцами. У американских солдат есть ощущение какого-то правильного дела или наоборот, проскальзывает: “Что мы здесь делаем?”

— Американская армия меня этим поразила. Там, как говорил Суворов: “Каждый солдат знает свой маневр”. Из аэропорта в Багдаде мы отправились в перевалочный пункт, оттуда все уже разъезжались по базам. И я прочитал клятву американского солдата: “Я американский солдат. Я воин и член команды. Я служу народу США и живу армейскими ценностями. На первом месте у меня всегда будет стоять долг. Я никогда не приму поражения, никогда не сдамся, никогда не брошу товарищей. Дисциплинирован, умственно и физически крепок, тренирован и нацелен на военные задачи и тренировку. Я всегда сохраню свое оружие и обмундирование при себе, я эксперт и профессионал. Всегда готов сразиться и уничтожить врага США в любой схватке. Я — хранитель свободы и американского образа жизни. Я — американский солдат”. Меня это поразило.

Позже, после знакомства с американцами, я понял, что самое большое впечатление на меня произвела не техника, а солдаты: их дисциплина, патриотизм и знание, зачем он здесь и что делает, уверенность в правоте своего дела. Все уверены, что они здесь не зря, они сюда несут американские ценности, они считают, что демократия — это лучший строй и они хотят, чтобы в Ираке было так же хорошо, как у них. “Ирак просто не понимает. Нужно немножко им помочь — и у них все будет так же хорошо”. Абсолютное большинство солдат имело такую точку зрения.

Наверное, у них были какие-то нарушения, сексуальные домогательства (я видел табличку с просьбой звонить в таких случаях), но это единицы. В основном меня поразила дисциплина и организация, настолько все четко сделано, все на своем месте.

— А вы следите за развитием событий в Ираке: ИГИЛ появился. По-вашему, это искусственное формирование или повстанцы?

— Конечно, это взращенная структура, которая отказалась от воспитателей и стала развиваться по своим законам. Начиналось все как оппозиция существующему правительству в Сирии, Башару Асаду, вооружалось американцами. В какой-то момент они сказали: “Достаточно. Мы сами справимся”, начали появляться эти факты, что у них 2000 Хаммеров оказалось иракских… И теперь американцы с турками вынуждены уже их бомбить. Но теперь опять какая-то умеренная оппозиция, термины меняются постоянно. Посмотрим, получится ли у них государство шариатское организовать. Насколько смогли, они выросли. Дальше у них нет сил. Где-то их остановили курды, где-то сирийские войска. Есть данные, что ИГИЛ пытается влезть в Сектор Газа: два миллиона мусульман, которым немножко подправить мозги — и это готовые сторонники ИГИЛа. Но пока ситуация в этом анклаве контролируется Хамасом и эти попытки довольно жестко пресекаются. Идет внутренняя борьба за людей, за регион и не дай бог, если ИГИЛ там преуспеет.

— А с коллегами иностранными вы дискутируете по политической ситуации или просто работаете, не затрагивая этих тем?

— Каждый журналист уверен, что он объективен. У каждого своя правда. Каких-то дискуссий, споров у нас уже нету, потому что примерно все поняли, кто на чьей стороне. Если имеется в виду Украина, то всем примерно понятно, о чем тот или другой будут говорить. Что толку ссориться? В Фейсбуке и так уже все перессорились, поудаляли друг друга из друзей, если не выдерживали и влезали в обсуждение какой-то ситуации. Все равно люди своих взглядов полярных не изменят. В московском фейсбучном сообществе, насколько я знаю, стараются избегать острых тем. Все уже знают, кто о чем думает и лишний раз кричать о своей позиции нет смысла. Рано или поздно эта ситуация выровняется и если человек умный, то он сохранит отношения со своими друзьями, если идиот… Ситуация на Украине перессорила достаточно родственников, зачем еще? Ситуация накалена настолько, что общество, как я понимаю, само себя сдерживает, чтобы не выплеснуть накопившиеся эмоции. Ситуация, конечно, ужасная.

— По Украине: бывали ли у вас какие-то темы, которые в связи с редакционной политикой не проходили?

— Мы на РТ делали документальный фильм “Донбасс глазами американца”: американский журналист Мигель Френсис поехал все посмотреть своими глазами. Моя задача была помочь ему все это увидеть. Там есть и оперный театр, и мирная жизнь — он все это видел. Он себе поставил задачу — найти российскую армию. Не нашел. Те бойцы, с которыми он беседовал, у Гиви, Моторолы: там было процентов 10 россиян, остальные — местные, из Макеевки, Донецка. То, что мы увидели, то и показали. Не было ничего, что нужно было сделать как-то по-запланированному, и мы это сделали. Все как есть. Я его затащил на передовую — он все увидел.

— Когда шли бои за аэропорт, украинская сторона постоянно делала акцент, что гибнут ополченцы. С российской — что наоборот, украинские военные. Кто прав?

— Думаю, что потери были и с той, и с другой стороны большие. Так не бывает, что погибли 100 красноармейцев и 4000 гитлеровцев. Потери всегда соотносятся, если, конечно, это не артиллерийский обстрел по скоплению войск.

— На Украине же мобилизации…

— Да, думаю, они пытаются собрать людей, а, насколько я понимаю, все меньше желающих воевать.

— В Донбассе кто более рационально и дружелюбно относился на пропускных пунктах?

Мы не заезжали на украинскую часть и работали только на той территории, которая контролируется ополченцами. Со стороны ополченцев не было никаких препятствий. Но тут важно сказать, что вы не сможете просто так ездить. Конечно, вам нужно будет какое-то сопровождение.

— А как узнать, когда мина летит, когда прятаться?

— Это не надо объяснять. Когда услышите — сами все поймете.

— А были какие-то ситуации, которые вас разочаровали или смутили в отношении ополченцев?

— Сходу не помню, чтобы меня что-то смутило. Понятно, что люди воюют, чего мне от них ждать? Приехали, отработали, уехали. Вот у нас была командир разведчиков, Вася, у нее в подчинении 15 человек. Она работала вместе с Бесом, Безлером, через нее мы договорились об интервью с ним. Через какое-то время он исчез. То есть если нужно что-то, пытаешься договориться и организовать.

— А какое в целом отношение к России, к Москве спустя год?

— У меня такой же вопрос был про Крым. А там я давно не был, мы снимали в ноябре. Тогда были те же, что я видел по телевизору. Люди устали от войны, никто не понимает, зачем друг друга убиваем, что это за война такая. Все обвиняют власти, считают, что давно нужно договориться. Простые люди давно устали: кто выдержит год под бомбежками? Если отойти на шаг в сторону, то можно все объяснить, об этом рассуждают политологи и наблюдатели. Что Россия не может глубже ввязываться, Украина не может дальше продвинуться и не нужен ей этот регион, где Украину уже все ненавидят. Даже если они его завоюют, они его просто финансово не потянут. Ситуация становится как в шахматах цугцванг: какой ход ни сделай — он все равно проигрышный. Такой депрессивный регион становится, никому не нужный.

А в Крым я приехал отчасти потому, что интересно было посмотреть, как здесь изменилась ситуация. Потому что я был здесь, когда все это происходило, я работал в программе “Неделя”, общался с людьми, видел, как здесь люди воспринимали эти перемены и мне интересно узнать, сильно ли это отношение изменилось. Не разочаровались ли люди спустя год? Конечно, интересно пройтись по улицам и с людьми поговорить. Можете вы мне рассказать.

— Ожидания некоторые социально-экономического характера были завышены и в реальности все оказалось не так, но в то же время разочарования в самом выборе воссоединения Крыма с Россией нет. То есть четкое понимание того, что этот выбор был сделан правильно, сохранилось. Люди, мне кажется, просто думали, что они попадут в сказку, как мне казалось во время “Крымской весны”. На деле все осталось примерно так же, но о том выборе, мне кажется, люди не жалеют.

— Основные проблемы связаны с тем, что больше разговоров связано с тем, что у нас лучше, чем на Донбассе и нас не бомбят, а стремления к тому, чтобы сделать сам Крым лучше, нет: “Мы стали Россией, дайте нам все остальное”. Ситуация в самой политике такая, что до тех пор, пока у нас будут бывшие украинцы, “б/у”, ничего развиваться не будет — такое назревает к нашим политикам, которые остались прежними.

— Не все сразу. Постепенно, постепенно будет налаживаться.

— Санкции, рубль…

— У РТ одна из задач — разъяснить то, что происходит в том числе в Крыму для западной аудитории. Каким способом вы это делаете: развенчиваете мифы или просто разъясняете реальную ситуацию, не критикуя западную пропагандистскую машину?

— Этим занимаются больше новости, это не задача документальной редакции. Что вижу по новостям — показ туристов. Если в Латвии нет туристов, а говорят, что они есть — ну, покажите их. Стала теплая погода — вышли в Юрмале люди. Я написал своим друзьям: что на пляжах делается в Латвии? Мне присылают фотографии — пустые пляжи.

В информационном поле идет негласная борьба. Все хотят показать, что у них все нормально, причем с оглядкой на Россию.

— Везде рабочий язык — английский?

— Почти везде. Один из самых банальных советов: учите языки, пригодится. Любые: испанский, немецкий, французский, английский.

— Можете рассказать что-нибудь о страховке?

— Телекомпании страхуют на полтора миллиона рублей. Это чисто условная сумма, которая, конечно, не покроет. Не все, кстати, телекомпании. Некоторые не страхуют.

— …Не могут взять мои фотографии, потому что я не застрахован.

— Честно говорю, я никогда не читал. Мне давали эту бумажку от военно-страховой компании. Я понимаю, что она мне не пригодится и не поможет: вообще непонятно, для чего это делается. Если уж страховать жизнь, то серьезно страховать, с указанием, что ущерб может быть в зонах риска. А некоторые компании это оговаривают: если ранение получено в зоне боевых действий или на территории антитеррористической операции, то денег не выплачивается. Обращайте на это внимание и пропишите этот момент.

— А бронежилет выдают?

— Да, бронежилеты и каски все телекомпании закупили, сейчас их много даже и мой коллега Алексей Кулик сделал на РТ фильм “Травма” о работе донецких медиков. После этого фильма ему прямо домой привезли несколько бронежилетов и касок для донецких медиков. Сейчас он ждет, чтобы переправить это в Донецк.

— Ваше отношение к вашей работе? Вы стремитесь к какой-то объективности или вы работаете в русле агитации и пропаганды? Как вы понимаете агитацию и пропаганду? РТ просто все на Западе обвиняют в этом.

— Может быть тогда Запад навязал какую-то точку зрения и все, что от нее отличается, называется пропагандой. Пропагандой я не занимаюсь, это точно. Я никого ни к чему не агитирую, не навязываю. Вопрос в том, что называть пропагандой. Моя старшая дочь сейчас уехала на три недели в Америку волонтером. У них группа 11 человек, они дорожки подметают и учат язык. Она говорит, француз ее все время допекает: “Почему вы, русские, у нас не купили Мистрали? Мы для вас их построили”. Я не ожидал такого поворота. Надо же, как у них пропаганда работает.

То, что точки зрения формируются везде: и там, и здесь — это очевидно. Может быть, как в случае с потерями, истина где-то посередине.

Моя работа, документальные фильмы — это точно не пропаганда. Он потому и называется документальным, что я не добавлю ничего: человек сказал — я это записал, тут стреляют, тут в подвале живут — я это показываю. Как госсекретарь Керри сказал про Раша Тудей, что-то там бояться начали РТ. Начали вещать в Аргентине. Испанская редакция, арабская редакция, в Америке английская редакция. В Латинской Америке уже идет вещание и была идея до кризиса сделать в Германии немецкоязычное.

— Сколько горячих точек вы прошли и что общего между ними, какие отличия?

— Не знаю точно, но примерно со времен второй чеченской кампании, в Евразии если были какие-то конфликты, как правило, мы там были, работая на Первом канале или на Рен-ТВ. Везде ситуацию нужно изучать конкретно. Как бы ты не был готов универсально… Можно классифицировать их постфактум. Но готовиться нужно к конкретной стране: что там происходит, какие причины, кто зачинщик, кто пострадавший, национальные вопросы, конфессиональные. Чтобы не попасть потом впросак и рассказывать: “Курманбек Бакиев покинул Бишкек и уехал в Джалалабад собирать ополчение”. А если он не уехал в Джалалабад, а поехал в Алма-Ату под прикрытием российских десантников и оттуда объявил о сложении полномочий? Нужно следить за ситуацией, она очень быстро меняется. Всегда что-то происходит: то волнения в Бишкеке, потом они прекращаются…

— А в Ливии вам не довелось побывать?

— В Ливии я доехал до Басры, дальше там дорога была перекрыта. Какие-то сюжеты мы снимали, ополченцев, но в Триполи я не был. Можно было по морю туда доплыть, но это заняло бы около недели. В итоге редакция решила, что нет смысла.

С точки зрения безопасности и взаимоотношений между людьми где было сложнее всего?

— Если вы иностранный корреспондент — сохраняйте нейтралитет, это сохранит ваше здоровье лучше любого бронежилета. Например, в Сербии, когда мы в Косово снимали, был такой момент, там если едешь вдоль дороги, небольшие кладбища стоят, мраморные памятники. И мы остановились около большого монумента, а нам говорят: здесь село было, сюда сербы зашли, расстреляли сколько-то людей и пошли дальше на Приштину. И когда увидели, что мы с телекамерой, журналисты, сказали: вот, мы сейчас позовем одного, у него мать расстреляли. И побежали за ним, даже нас не спросили. И нам продюсер говорит: “Только не говорите, что вы русские!” Уже начали собираться люди и у меня оператор был, Алексей Егоров, он по-английски не говорил. Но тут у него произошел какой-то перелом сознания — и он заговорил по-английски. Я даже удивился. Мы записали это интервью с молодым человеком из разряда того, что до этого мы снимали сербов, у которых были убиты родственники албанцами, потом поехали на другую сторону и начали искать жертв там.

Такая же ситуация была в Таиланде в 2008 или 2009 году, когда там захватили аэропорт люди в желтых повязках… (Там одни в желтых повязках, другие в красных что-то все время делят). Армия аэропорт окружила, все рейсы приземляются километров за 80 от Бангкока, ведь турпоток прерывать нельзя, и мы приехали в этот аэропорт, поснимали, записали интервью очень хорошее. Теперь надо ехать к красным. Мы вызываем такси, садимся, едем, а таксист все время на нас смотрит и когда уже пол-Бангкока проехали, таксист говорит: “А вы не могли бы желтые повязки снять, а то вас там не поймут”. А нам их просто повязали, не спрашивая. Но лучше не заезжать в лагерь красных в желтых повязках, особенно если ты нейтральный.

Даже и не скажу про какие-то сложные страны или тяжелые ситуации.

Самый сложный — это самый первый раз. Если вы чувствуете, что можете без этого прожить, то лучше прожить без этого. Психика будет устойчивая, нервы не расшатаны, улыбаться чаще будете.