3 сентября в Школе журналистики с мастер-классом на тему «Новые медиа и революция в журналистике» выступил практик, теоретик и идеолог сетевых СМИ, заведующий кафедрой новых медиа и теории коммуникации факультета журналистики МГУ Иван Засурский. Мы предлагаем вашему вниманию полную стенограмму его лекции:

Меня зовут Иван Засурский. Я издаю газету. Вот это — моя газета. Называется «Частный корреспондент». Это газета, в которой я впервые выступил в качестве паблишера. То есть, раньше я работал в других разных вещах и с 2008 года я мучаюсь и издаю свое издание. Это, конечно, кошмар. Не нужно никаких здесь тайн. Медиа находятся в ужасном состоянии.

Когда я начинал заниматься журналистикой в 1989 году, это была отличная работа с очень понятными источниками доходов, которая очень просто финансировалась. Люди покупали газеты или журналы и не было отбоя от рекламодателей, которые хотели прийти на телевидение. Соответственно, журналистика была самым сладким делом, которое можно было в принципе найти. Я не могу сказать, что это были какие-то сверхдоходы, но во-первых, по тем временам было непонятно, что такое богатство и что такое сверхдоходы. А во-вторых, просто были хорошие зарплаты и процветающая профессия, в которую пришло в 90-е очень много людей и ее освежили.

Почему у меня получилось что-то сделать в журналистике? Две причины. Во-первых, потому что у меня узнаваемая фамилия из-за дедушки. Меня всегда были готовы нанять — я всегда это признаю. Но из-за этого мне нельзя было плохо себя вести.

Статьи платные… Нельзя было ничего этого делать и я старался этого избегать и не делал. Второе — когда я пришел в 1989 году, я обнаружил, что никто из журналистов старой школы не умеет писать. Для меня это было шоком. Я не мог сначала поверить в это, а потом я просто этим воспользовался. Я все написал за всех. В чем была трагическая разница между нами? Между мной, которому было 14 лет, и журналистами старой школы, которые были с семьями, с работами и так далее и которые были абсолютно неспособны написать ни одну статью. Ни я, ни они — никто не понимал, что происходит. Но я не стеснялся себе в этом признаться. Для меня в 14 лет непонимание, что происходит вокруг, было комфортной частью процесса. Допустим, идет какой-то сумасшедший и говорит, что он политик. Прекрасно! «Расскажите о себе!»

Я работал на Студенческое информационное агентство. Это была даже более аферистичная дыра, чем можно себе представить сейчас. Это агентство открыл иракский спекулянт, который дал 5 тыс. долларов. И я помню, что моим первым редакционным заданием — во время первой войны в Ираке я рассылал факсы с заявлениями иракского министерства иностранных дел. «Не надо нам эту войну! Мы решительно заявляем протест!» Я ночью сижу, отправляю эти факсы. Зато полная творческая свобода. Это единственное дело, которое когда-либо возникло у этого агентства.

Вы знаете, не помогло. Ирака больше нет, теперь там халифат, головы режут. И, что в принципе совпадает с моей картиной мира. Если в те времена мне казалось странным, что я отправляю факсы иракского правительства и вообще три шага и я был бы в газете «Завтра». Но при этом вот прошло уже 27 лет. Оглядываясь назад, вообще очевидно — дурацкая война. Моя травма в жизни — все вокруг счастливы, верят во что-то. Я один ничего не понимаю, ни во что не верю. При этом потом все оказываются в говне. Это все время повторяется.

А что все радуются? А что все печалятся? Другая характерная ситуация — все печалятся, все плачут, все бесятся, никто ничего не понимает. Я тоже ничего не понимаю, а потом оказывается, что все было хорошо. Вот эти вещи меня в нашей работе поражают. Чем журналист отличается от обычного человека? Я о своей травме хочу рассказать.

Первое — профессия. Что касается профессии журналистики. Что у нас, собственно, есть внутри профессии такого, что нам позволяет оставаться в своем уме и для людей иногда делать хорошую работу? Первое, мне кажется, что журналист должен иметь возможность различать черное, белое и серое. Особенно в те моменты, когда люди, показывая на белое, кричат, что это серое, показывают на черное, кричат, что это белое. И это все, потому что это именно то, что все время происходит. Ничего другого я не видел. Чтобы человек подошел и сказал, что «белое — это белое» — нет, не ждите этого. Я не знаю, почему так устроено.

Человеческое общество находится в абсолютно невменяемом состоянии большую часть времени, не имея никакой связи с реальностью. Как в детском саду — я пришел в группу и там все обсуждают, как на «камазах» все поедут жарить сосиски в поход. Ни у кого нет «камазов», сосисок, похода не будет. Эмоций масса. Потом ты пришел в школу и в школе то же самое.

Я даже не буду рассказывать, как я все это понимал, потому что все это грустная и печальная история. Короче говоря, нужна способность самостоятельного суждения. Но, при этом, мы же не философы. Что я имею в виду, когда говорю про самостоятельное суждение?

Необходимо энергетически выдерживать позицию самостоятельной точки зрения. Даже не суждения, а точки зрения. И не нужно этого стесняться. Потому что все равно — если это серое, будут кричать, что это белое. А еще рядом кто-то будет прикрикивать: «Это черное!» И никто не скажет, что это серое, а оно серое, на самом деле. Хоть ты тресни. И все время так.

Если я занимаюсь какой-нибудь работой, я начинаю лезть в детали. Когда ты входишь в детали, эти «черное» и «белое» постепенно увеличиваются и становятся видны отдельные точки. Это как в айфоне. Мы, люди, устроены так, что если нас что-то профессионально не интересует, мы упрощаем до базовой схемы. Поэтому наша задача — держать людей, насколько мы можем, в сознании. Они сопротивляются, говорят: «Нет, не бывает такого серого — либо черное, либо белое». Говоришь: «Подожди! Смотри: одна точка белая, другая».

Второе — технологии. Для журналистов старой школы в конце 80-х невозможно было сфокусироваться, иметь самостоятельную точку зрения. Очень важно было заранее знать, что будет в конце статьи. И без этого человек не может сесть написать. И он ждет, пока он поймет, что должно быть в конце статьи. А никогда не поймешь, что там в конце статьи, пока ты ее всю не напишешь. И это великая тайна журналистики. Короче, ни один нормальный журналист не должен знать, что будет в конце статьи, когда он начинает ее писать. Это секрет. Никому не рассказывайте, потому что никто не поверит. Человеческое сознание по-другому устроено. Если хочешь сделать высказывание, пойми, что и зачем ты говоришь. В любой семейной ссоре кто-то кому-то это объясняет. Журналистика — другое дело, потому что мы не находимся в ситуации пропагандистов. Мы находимся в ситуации информаторов.

То есть, мы даем вообще-то подсказки. Мы даем интересные развлекающие, умудряющие наводки, которые дают людям новые схемы. Мы не просто вбрасываем новые факты, мы, в принципе, еще развиваем матрицу восприятия. Особенно, когда мы уходим от простой готовой схемы «хорошо-плохо».

Какая технология делала меня в 14 лет круче и мощнее, чем даже есть я сейчас? Вы слышали когда-нибудь о перевернутой пирамиде? Нет более ценной и сильнее недооцененной техники, чем перевернутая пирамида. Мы никогда не знаем, что происходит — хорошо или плохо, что Крым присоединили. А кто знает? Это произошло. Чем это кончится — никто не знает. У меня есть свои идеи, у вас они есть. А писать-то надо. И журналист старой школы идет на Меганом, залезает на скалу и думает — хорошо это или плохо. Статьи не пишутся, гонораров нет. Так нельзя. Есть принцип перевернутой пирамиды. Это очень простой принцип того, как вы располагаете информацию.

Первое — это заголовок и ритм. Это главная суть статьи. Далее — наверное, чуть-чуть подробнее. Далее мнения экспертов и контекст. Они взаимозаменяемы. Этого абсолютно достаточно, чтобы сделать весь материал, репортаж, кинофильм. Когда вы заполняете эту матрицу, можете не начинать с этого. Если застопорились, начните со второго абзаца. Подробности — один абзац. Максимально ярко, четко. Хотите разобраться в этом — не берите отпуск на неделю, не читайте толстые книжки. Просто постарайтесь вычленить самых крутых умных людей, которые хоть что-то об этом знают и сделайте пять звонков. Чтобы у вас было не «за», и не «против». А «за», «против», «не знаю», «не уверен», «не знаю», «убиваю», «презираю». Всю палитру. Каждую ниточку — в ковер и будет красивый узор. В узоре будет глубина. Вы должны это заранее знать? Как вы это сможете знать заранее, если вы еще не начали это писать! Это когда вы пишете, ваше направление внимания создает вам совершенно определенную структуру — вот эту.

Если возникает желание выйти на какой-то более серьезный уровень общения, мы натыкаемся на различные ограничения, которые есть в этой профессии. Самое страшное — это дедлайн. Оно же и самое сладкое. Потому что если ты что-то сделал, все, прекрати этим заниматься, потому что все, дедлайн прошел, статью сдал. Завтра следующая статья.

И это счастье — каждый день можно делать это. Но главное честно делать это, потому что если нечестно сделал, то осталась на совести недоделанная тема. Опять полез в нее, опять что-то недоделал. Так нельзя. Это мы делаем не для себя. Как в распространенной поговорке «В стране слепых и одноглазый — король». Журналист — это «одноглазый». Чтобы быть с двумя глазами, необходимо понимать, что происходит. Мы не можем замахиваться, потому что у нашей профессии есть ограничения по времени. То есть, со временем мы, конечно, все понимаем, но когда мы работаем, это на грани. Только что все понял, а уже статью сдавать надо. А потом, когда сдал, выяснилось, что там было что-то еще. Такая работа. Если в интернете, то там можно дописать, оставить комментарий. Это все позволительно, потому что теперь появились новые методы.

Все, что я перечислил, по отношению к советской прессе, тоже было новыми веяниями. Советская пресса была производством гранита и плитки. Но людям этого не нужно. Людям интересно непознанное, необычное. То, что никто не может рассказать, расписать. Людям интересно то, что выходит за рамки того, что они уже знают. С хорошей журналистикой люди готовы сбросить свои представления о том, как на самом деле.

Если статья качественно, доказательно написана, если есть источники, факты и так далее, люди не против заменить картину мира на вашу. Это и есть наша работа. Картину реальности мы должны рисовать только на примерах. В абстракциях люди себя чувствуют неуютно. Дай мне метафоры, образы. Я увидел примеры, понял, у меня сложилась картинка в голове. Следующую статью, пожалуйста.

Новые медиа — это повторение той же самой истории. Сейчас у нас есть телевидение. Но часто ли нас ждут там какие-то сюрпризы? Частная жизнь, культурные события. Остальное-то, на самом деле, примерно одно и то же. Давно ли вы встречали какие-нибудь сюрпризы в газетах, журналах? Все то-же самое. Информационные агентства интересные? Когда я поступал на журфак, у нас было ругательство — это «тассовка». Это значит, что падать дальше некуда — «крепкая тассовская новость». Я не говорю, что ТАСС плохой.

Радио, кстати, повеселее. Там разговоры, треп и туда попадает кусочек реальной жизни. Люди держат себя в руках, но если ты накосячил в прямом эфире — это не проблема. Почему люди не могут позволить себе раскрыться? Потому что реально можно пострадать. У нас очень серьезные законы — если ты получил предупреждение, то следующее предупреждение влечет отзыв лицензии. А если в прямом эфире, то есть поправка — таких проблем нет.

Есть определенные проблемы — как себя позиционировать. Но есть разница, которая состоит в том, что у нас, к сожалению, есть определенные исторические привычки. То есть, у нас этика журналистов старшего поколения пережила крах Советского Союза и все остальное. То есть, у нас критически мало примеров, когда люди пытаются заниматься журналистикой и не пытаются быть кем-то еще. Я могу быть активистом, собирать компромат на любых политиков. Это даже может быть, как журналистика, в принципе. Но, с моей точки зрения это не совсем то. Активисты — это люди убежденные в чем-то. А в журналистике другие принципы. Это все каким-то образом должно иметь отношение не столько к разрушению образов, а к новым интересным историям, которые добавляют штрихи в картину реальности. Постоянно должно происходить какое-то усложнение, более интересное что-то. Если ты журналист, который работает на упрощение ситуации, возможно ты сейчас просто вместе с водой это выльешь. Если у тебя нет деталей, а дьявол кроется в деталях, то зачем покупать твою газету? Есть много других статей, в которых пишут: «Это — черное, а это белое». Люди хотят детектив.

У нас надежда только на новые медиа. Потому что они состояли из людей, с которым произошло то, что случилось со мной. Новые медиа в России возникли самопально. Первые интернет-издания, например, «Вечерний интернет» Артема Носика. Почему он известный блогер? Потому что он уже 20 лет пишет. В 1999 году он сделал «Ленту». И «Газету» тоже он сделал. «Коммерсант» — отдельная история. Это тоже новые медиа, но они были новыми по отношению к советской системе. С точки зрения технологий они уже старые. И сейчас «Коммерсант» уже не тот, что раньше.

Да и «Лента», и «Газета» уже «не торт». Потому что наша система устроена так, что когда появляется издание — «раздражитель», его нужно покупать или закрывать. Но есть такое понятие, как «жизненный цикл издания». В принципе, никто не вечен. «Лента.ру» какая она была в 1999 году и какая она была в 2006 году — это совсем не то же самое, что «Лента.ру», которую закрыли в 13-м или 14-м. По идее, я должен был ее закрыть. Меня назначили президентом «Ленты.ру», это было в 2006 году и я просто отказался. Я сделал ошибку — назначил Галю Тимченко. Я очень злой на Галю, потому что считаю, что среди главных она как малолетка. Больше она активист. Никогда не была главным редактором, редактором там по сути была Юля Миллер, которая была издателем.

Когда ты редактор, ты находишься в самой больной точке, потому что все к тебе приходят с вопросами типа «ты чего?!». Особенно если это красавцы, которые знают только перевернутую пирамиду, рано или поздно к тебе все начинают приходить: «ты чего?!», «ты чего?!», «ты чего?!» Ты говоришь: «Секундочку! Фактические проблемы есть какие-то? Статья фактчекинг прошла. Это так? Это так? Источник так сказал? Сказал. Есть пленка, если что — иди к нему».

Чем вызвала гнев эта Галя? Она написала историю, что Крым всегда был татарским. И это вышло как раз во время той истории… За что всех разогнали? За одну статью. Потому что это нереально тупо. Татары в основном здесь держали работорговлю. Не так уж долго. Сколько татар, греки были, хасиды были. Кто здесь был? Кто в этих городах был, пещерах? Короче говоря, у людей, к моменту, когда их разгоняли, сложилось пещерное мышление. Они уже тоже поверили, что есть “черное” и есть “белое”. И что недостаточно громко об этом кричать. Нужно кричать громче: » Черное, белое». Потому что Галя просто не способна держать такую сложную ситуацию была.

Главный редактор — это человек, который всегда понимает немного больше, как мне кажется, чем его сотрудники. Мы все работаем с ограниченным знанием. Почему в Кремле люди рассердились, как я думаю. Я не знаю, правда это или нет. Реконструкция. У меня нет никакой информации. Я назначил Галю, это моя вина. Я зря ее назначил. Но они просили, она с виду была скромная тогда. Она не была еще такая вселенская Галя, которая всем говорит что делать. Сейчас она работает на мытарей каких-то. Я думаю, что ей Ходорковский платит. Я не знаю, может кто-то другой платит, но я на месте Ходорковского им бы платил. Потому что, если я хочу пятьдесят миллиардов долларов из России забрать, наверное, мне не жалко два, три издания профинансировать, которые будут гнать какую-то пургу. Это логично.

У него судебное решение на полтора — два миллиарда долларов и на пятьдесят. Если я хочу забрать деньги, наверное я сделаю такие вещи. Но я не знаю, правда это или нет. Я знаю одно, что “Ленты.ru” больше нет, «Газета ru» больше нет, хотя они по прежнему выходят. Это зомби. «Коммерсант» тоже зомби. Что я могу сделать? Остаются «новые медиа».

В этом нет ничего страшного, потому что так устроена жизнь. Если вы пойдете в Америку, я буду американские истории рассказывать. Они будут звучать так же: вот команда журналистов сделала издание, все круто, пришлось продать. Взяли денег, еще что-то, так устроена жизнь. У нас немного провинциальное мышление бывает, мы все время на себя все одеяло тянем, что-то на себе соображаем.

Есть понятие очень простое. Есть система, есть личность. Какая бы в обществе не была система, у личности с ней могут быть контры. Могут быть разные ситуации. Журналист чем хорош? Журналист находится в защищенной ситуации. У нас по закону есть права. Сейчас к журналистам отнесли блогеров. Если у тебя больше трех тысяч, то есть я уже в два раза журналист, как блогер тоже. Но у блогеров прав-то нет никаких. Я одно время давал удостоверение частного корреспондента, википедиста. Почему? Потому что я всех википедистов всех люблю нежно. А во-вторых, потому что я им давал зубы. Они могли написать, как журналисты куда-то и им обязаны были ответить. Если они просто пишут, как блогеры, как википедисты, ну, на улице там кто-то лает. Занавески закрой, потише. Мы приходим к эпохе «новых медиа» и всего прочее.

На чем держится сейчас информационная среда? Какие изменения произошли? Что самое главное? Сейчас немного эзотерично будет, но это научная эзотерика. Метафоры, может быть, сложные буду давать. Я считаю, что сейчас произошло изменение пространства времени в медиа. Это совершенно понятные конструкции, это в лучшем случае на следующий день, может быть через неделю. Это через неделю или через месяц. Циклы огромные, какие. Люди спокойно могут почитать, узнать. Это как минимум утром, вечером, на телевидении. Тоже циклы есть, везде есть задержка. Везде есть достаточно времени, что бы люди попробовали понять, что происходит. Можно почитать что-то, можно спросить что-то. Информагентства типа сразу. Но на самом деле они так устроены, что пол часа, час, два, три будет задержка.

А как в интернете все работает? В чем разница? Кто скажет?

— Колоссально быстро информация появляется.

— Не просто колоссально быстро, а в режиме реального времени. Это значит, что информация в сети происходит быстрее, чем мы успеваем подумать. Наш информационный метаболизм онлайн устроен так, что, условно, на журналиста ставишь … мы никогда не можем написать статью, потому что всегда есть что-то срочное, что-то более новое. Эта способность людей выносить разумные, взвешенные суждения она и так довольно редко распространена. Считается, что в полной мере понятийным мышлением способным давать возможность самостоятельно формулировать мысли и точки зрения обладает около 20% людей. То есть мы и так начинаем с небольшого уровня. На самом деле, сейчас, я дочитал только что статью. Когда в самолете сидел, бесконечно, все это время я читал статью про то, что какая то педагогиня жаловалась, что еще больший разрыв между умными, глупыми. Между людьми. Потому что в школе все меньше и меньше дают серьезных предметов, которые развивают понятийное мышление. Условно говоря, даже эти 20%, которые могли бы научиться, когда понимать что происходит и сформулировать это. Шансов реально дойти до какой-то полировки своего интеллектуального инструмента для того, что бы играть и начать пользоваться все меньше и меньше, может их десять будет. Не знаю. В режиме реального времени происходят факты, события, какой-то движняк постоянный. Раньше этот движняк шел через редакционный аппарат. Журналист узнал, рассказал редактору. Тот позвонил начальству, начальство сказало или не сказало. Он как-то соотнес, взяли мнения, собрали гостей программы. Целый социальный процессор включался. А здесь люди оказались совершенно беспомощны. с одной стороны это колоссальное ощущение, потому что это скорость и это ощущение новизны. Новизна, свежесть, скорость. Когда мы смотрим, с чем конкурируют, к чему приходят, мы понимаем, что это все очень легко бьется. Потому что это все и бесплатно оказывается зачастую. Это быстрее, свежее, веселее иногда даже лучше. Не всегда, конечно лучше. Но главное быстрее, веселее, свежее.

Есть одна проблема. Это по большей части просто бред. Почему? Ну, как почему, потому что социальный процессор не включен. Все вместе, есть какой-то большой ноосферный большой социальный процессор, но в тот момент, когда ты получаешь информацию, есть шанс, что просто тебя сбивают с толку. Поэтому способность общества принимать осознанные решения. То, что называется демократия, когда мы там все вместе что-то решили и потом это делаем. Она оказывается, просто фактически нивелирована. Нет никакого способа на самом деле в этой информации разобраться.

Скорость информационных сообщений такова, что на этой скорости люди не умеют думать. Не вините себя, не вините меня, не вините ее, его. Никто не успевает. Процессор конфигурирован под другие задачи. На такой скорости работает только рефлекс, как у врача. Приходишь, он подходит, берет молоточек, хрясь по колену, опа. Вот это пожалуйста. Ничего другого не получится. Потому-то нужен совершенно другой социальный процессор. Я это называю следующим образом — частица стала волной. Соответственно общество у нас на глазах очень сильно меняется. У нас наступают темные века, может это темные десятилетия, может темная пятилетка. Почему темная? Потому что свет разума исчезает, меркнет. Потому что на такой скорости на которой происходи коммуникация все оказываются заложниками своих уже заложенных стереотипов. Люди не успевают ничего понять, посчитать нормально. Мы берем те стереотипы, которые есть и с ними живем. То есть я должен громче кричать, черное — это черное, а белое — это белое и тогда я в норме. А если я кому-то на этой скорости пытаюсь что-то объяснять — это нереально.

Больше того, выясняется, что эта новая среда, интернет, социальные медиа, что у нее есть еще свои удивительные законы. Какие законы в социальных медиа вы знаете? Я знаю закон социальной мотивации? Я в школе еще понял, это был очень болезненный опыт. Я немного сейчас уже говорил про это. Когда люди с тобой разговаривают, они имеют в голове что-то свое. А если ты оказался в коллективе, в коллективном пространстве, то отношения с тобой для людей, какие-то факты, которые тебя лично касаются, какие-то конкретные вопросы в частности не волнуют вообще никого. Люди, когда общаются с тобой, определяются по отношению к себе и своей корневой группе социальной. Когда тебя видят, кто ты? Местный, не местный, дай закурить. Это вопрос у людей очень простой. Люди к себе, прежде всего определяют свой, чужой. Какой следующий шаг друзей? Следующий шаг разобраться хороший ты или плохой?

Да наплевать на тебя. Он тебя в первый раз видит и в последний. Они хотят доказать лояльность в своей корневой группе. Они тебя вообще не видят в глаза. Кто ты такой — не важно. Не видят вообще, с луны свалился что ли, иди отсюда. Потому что ты для них находишься за пределами познаваемой реальности и совершенно не нужен. Они являются частью коллективного общества, организма. Мало того, что для нас это это характерно такое коллективное мышление, так там еще все на проводах, все связаны в режиме реального времени. Вся коллективная шняга становится в сто раз крепче. Сколько просветители боролись с этим. XVII век, XVIII, IXX все только и пишут эти книжки. «Думай своей головой,человек, о-о-о. Все не так просто. Неизвестно, Бог есть, Бога нет. Расслабься, не надо никого вешать, жечь. Отдохни, занимайся наукой”.

Было же такое, просвещение. Конец этой настал. Опять все те же самые дебилы коллективные. Не то, что каждый человек отдельно плохой. Нет, просто эти схемы, которые делают нас людьми интересными, сложными, приятными, умными они на такой скорости не успевают включаться. Это гораздо быстрее по материнской плате сигнал бегает, не доходит до мозга. И человек, точно так же не доходит не до какой библиотеки. Не доходит не до какого носителя знаний. Журналист не звонит важному источнику, потому что он не успевает,у него пол часа, статью надо сдать и написать следующую, а не три часа и не пять часов. В результате происходит ужасная вещь, наступает темная …

С моей точки зрения происходят еще более страшные вещи. Происходит изменение климата. За рамками еще, мы же чувствуем подсознательно. За рамками нашего маленького, тоненького социального контекста, который нам прост, ясен, понятен. Даже наших стереотипов за рамками. Есть большой мир. В большом мире происходят большие дела. Неопределенность и энтропия только растет. Уже не понятно, что с Китаем. Уже лет десять мы привыкли, что Китай такой классный, крутой. Все, Китай обсыпался, нет никакого Китая. Был Китай и нет, за пять минут. Потому что, это тот же самый СССР. Накачали фондовый ранок, построили города…. , забрали денег у людей по акции, потом все это посыпалось. Вот, тут я оскорбляю чувства верующих. Ничего страшного, верьте, наша надежда — Индия. Потому, что там мелкий средний бизнес. Там никто никого не обманывает. Вера умирает последней. У нас есть законы. Эти наши законы про чувства верующего. Я тоже могу все сюда списать все сюда, в темные века.

Вы знаете, что у нас это за закон про оскорбления чувства верующего. Знаете, кого первого по этому закону казнили? Сократа. Это тот самый закон, по которому убили Сократа. Не какой-то другой, это тот самый. Поэтому, если вы хотите самостоятельную точку зрения сейчас, это очень сложно. Если хотите работать с «новыми медиа», это еще сложнее, потому что требуется определенное важное понимание того, каким образом вы будете держать себя в безопасности. Каким образом вы будете держать себя в разумном, вменяемом состоянии. И каким образом вы сможете достаточно быстро и эффективно передавать информацию людям. Не вызывая при этом в свой адрес претензий, атак и прочей всякой гадости.

Как это сделать на ваш взгляд? Какие здесь пункты важны? Что нужно для того, что бы действовать эффективно в этой среде? Я считаю, что самое крайне важное,что только есть — это в первую очередь, необходимость ссылаться на источники. Перестаньте писать от себя, перестаньте говорить от себя. Я сейчас в каком-то смысле нарываюсь, потому что я в устном жанре очень быстро рассказываю. Если б я хотел безопасно делать все-то же самое в письменности, я просто должен был каждый свой тезис иллюстрировать источником. Хорошие, плохие, какая разница? Другие, не я. Все-таки, наш образ — это образ не людей, которые от себя вещают. Это сейчас у нас такое время. Темные века сейчас. включаешь телевизор, там все от себя говорят Бог знает что. но это темные века, это бывает. А как в такие века действовать человеку разумному. Нужно ссылаясь на источник, присылать факты. качественно информацию рассказывать.

Показывать, что все немножко сложнее. Не обязательно рассказывать, что все у нас сложно, хана. Просто каждый раз на три сантиметра эту границу непознанного подвинул, уже хорошо. За год метр будет, километр.

Что еще, какие еще вещи важны? Ссылаться на источник и что? Я считаю нужно контролировать себя, знаете в каком отношении? Не нужно превращаться в борца. Ну, хочешь ты бороться. Иди, борись. Это разные вещи, да? В журналистике, в принципе, обычно за это убивают. Не для кого, не секрет. Если мы вспомни крутых каких-то журналистов. В основном, это линейка трупов. Эмиль Золя, дело Дрейфуса, передовица. Бах, нет человека. Если ты не смог пройти по этой тонкой линии. аккуратно со ссылками на источник и скромненько. Если тебе захотелось выйти: — Я, черный плащ. Ну, извини. Там такие законы. Ты начинаешь на себя лично это вешать тогда. Одно дело, ты скромно рассказываешь: — Здесь, в подъезде говорят такие вещи про вас. Я даже не знаю, могу ли я вам сказать. Соседка сверху говорит: та-та-та. Соседка с низу говорит: та-та-та. А еще вчера приезжал участковый. Он сказал, что если вы не исправитесь они на вас ры-ры-ры-ры, пу. Обижаться не на что, да? Другой формат. Стой, я сейчас расскажу тебе, кто ты такой. Ну, что это? К драке идет дело. Хотим мы драку?

Нет, если кто-то хочет драку, у вас должен быть бизнес-план. Зачем вам драка. Нет, у вас может быть карьера. Я понимаю. Взять, кого-то разоблачить и так далее. Но, это все очень сложные вещи. Даже в советское время они были сложные. Одно из глубочайших разочарований в моей жизни — не подтвержденная информация. Что в «крокодиле» замочить человека стоило волгу. Вот это все «Я Черный плащ». Я когда вижу, я сразу говорю, как бы, типа “м-м-м. Ты, что в черном плаще? Тебе, что на квартиру не хватает? Что с тобой происходит?” Есть люди, которым нравятся такие обличители. Они почему-то все время, оказывается, что работают на кого-то потом. Нормальный человек, выходит и говорит: «Ну, я не знаю. это хороший или плохой».

А люди разные. Политковская просто не могла по-другому. Она боролась за людей, то, сё. Это профессиональные риски. Послушайте, никогда времени лучше чем сейчас — не было. Давайте как базовую матрицу посмотрим. Человечество даже не знает, сколько оно на этой планете живет. Самые старшие письменные источники — это 7-10 тыс. лет. Это вообще тьфу. Люди говорят, что сейчас такое время ужасное. Какое ужасное? Золотой век. У каждого горячая вода есть. У людей просто информационный стресс. Никто ни в чем не разбирается, только это постоянное бурлящее клокочущее недовольство. Потому что человек потерял скромность и смирение. Не заработал способности перерабатывать информацию. И самые уважаемые люди делают самые глупые вещи.

Например, могу рассказать историю, как меня позвали прочесть лекцию для послов европейских стран. Я пришел, рассказываю, а у них глаза все шире, шире становятся. Потом я им рассказываю историю про американские медиа. А как я рассказываю — вот мне в американском посольстве давали визу. Спросили, чем занимаюсь. Я ответил, что учу. А чему учишь? Медиа учу. Ну и как тебе русские медиа? Да, говорю, дрянь полная. О, я тебе дам визу сейчас. Европейцы тоже смеются. Я говорю: «А чего вы смеетесь?» Вам повезло, что вы у меня про американские медиа не спросили.

Скорость коммуникации стала быстрее, скорость передачи информации и ее обработки. Я говорю: «Все дебилы и вы дебилы». «Как мы дебилы?» «Очень просто — вот вы считаете, что у вас крутые медиа в Европе. Вот вы все информированные люди и вы мне скажите, кто принял решение у вас в Европе начать торговую войну с Россией?» Пять минут стоял, ждал. Потому что дебилы все. Нет никакого брода в этом огне. Потому что темные века начались опять.

Вот вы знаете, откуда книжки появились вообще? Думаете, Гутенберг книжки хотел печатать? Они с друзьями собрали бабла, сделали пресс. Они хотели книжки печатать? Нет! Они значки печатали к крестному ходу. Значки? И ошиблись с календарем на год. И они стали гореть, потому что кредиты. Вот откуда взялась история книгопечатания. Из «темных веков».

Это социальное фэнтези и оно нуждается в адаптации. И в Китае способность к адаптации оказалась заморожена. Потому что в Китае нельзя было говорить ничего плохого про партию, нельзя было ничего плохого говорить про эти кредиты, нельзя было говорить ничего плохого про пустующие дома. У меня был аспирант из Китая. Написал работу «Нельзя скрывать катастрофы». Потому что люди все равно все узнают — новые медиа. И лучше управлять этим знанием и сразу рассказывать все как есть. Тогда у людей будет расти доверие и будет меньше паники.

Китайская паника началась не вчера, а год назад. Оказалось, что у них были облигации на металлы выпущены. Металлы под них должны были быть в порту. Начали копать — нет обеспечения. Вот и загорелись порты. Это же Китай, это же родина наша почти что.

Я считаю, что в связи с китайским крахом у нас тоже есть надежда. Потому что у нас же был престиж у Китая. Люди же считали, что если ты блокируешь обратную связь, из этого выйдет что-то хорошее. Не получается. Поэтому мне кажется, что для журналистики наступает второе дыхание. Потому что наша система нуждается в обратной связи. Если нет обратной связи, у нас будет как в Китае.

Мы всегда думаем о себе, забываем сказать, что у нас есть какие-то источники, есть информация. Но вообще-то мы не шелкопряды, мы не из себя делаем этот ковер. Ключевая метафора, которую я хотел дать здесь: «Наша работа — это плести ковер из чужих ниток». Если ты хочешь, чтобы это были твои нитки — у тебя будет ремешок. Вот про Китай — думаете, чтобы написать про Китай понятно надо много времени? Да нет! Два часа нужно. Магический кристалл художника, волшебная лампа журналиста. Просто использовать нашу технологию — брать и анализировать. Есть специалисты, можно взять и позвонить им. Можно дать почитать кому-то статью, получилось или нет. Можно обратиться к другим изданиям, к коллегам.

Классно? И абсолютно реально. Нет запретных тем, есть вульгарный, грубый язык необразованных людей, неспособных разбираться в деталях. Люди должны уметь выражаться русским языком и таким образом никого не оскорблять. Люди должны быть способны рассказать историю без того, чтобы один был обязательно злодей, а другой герой. Как у Трифонова — все люди. Не надо ощущения, что где-то есть святые. Если где-то они есть, напиши про это отдельно. Просто покажи, откуда что. Вот эти люди думают так, потому что у них было вот это. А еще у них есть такие точки зрения. А есть другие люди. Вот и рассказала сама себя эта история.

Возможности новых медиа. Это своеобразное резюме. У нас в профессии есть несколько важных вещей, которые все время необходимо помнить. Первое — мы не примеряем на себя всезнайку. И не надо стесняться того, что мы можем совершенно ничего не знать. Эта профессия требует уметь обращаться с информацией. Знать, где источники, знать, где эксперты, знать, как из этого складываются сложные интересные конструкции и иметь какой-то базовый опыт, который позволяет очень быстро это все крутить, чтобы за 2-3 часа дать взвешенную картину.

В Крыму очень сложная ситуация. Почему?

— В Крыму нет журналистики. У нас только активисты.

— Вот. Спасибо большое. Давайте сегодня дадим старт новой традиции. В Крыму все очень сложно, но как было бы круто, если бы где-то можно было это прочитать.

— Нет таких людей и даже не зарегистрировать.

— Зачем регистрировать? Пишите в «Честный корреспондент». Я денег не заплачу, но точно поставлю. Что значит не дадут, не поставят? Это вопрос языка. Вот я участвую во всяких сложных ситуациях. Меня тоже всю жизнь преследуют, тоже какие-то сверхтвердые люди. Я все время прихожу и смягчаю. Чего выпендриваться? Про каждого можно очень мягко написать чужих слов. Всем нужно, чтобы все всё поняли.

— Проблема не в том, что мы не можем написать. Проблема — в цензуре. Потому что даже минимальное «обеление» или «очернение» четко вычитывается.

— Послушайте, я вам еще одну историю расскажу. Как я решил быть журналистом. Я сидел в такси с дедушкой и был разговор по поводу журналистики. Первое, что строчка стоит рубль. Я помню, что меня это поразило. Это в «Правде или «Известиях» был такой гонорар. Я понял, что это Клондайк. Второе, что я обнаружил, что есть специальные люди, которые в посольствах читают «Правду» и «Известия» за зарплату. А там «политбюро», все важное написано. Это как древний язык программирования.

В советское время бы за вами смотрели строже. Люди бы смотрели, чтобы вы не вылезали из дискурсивного поля. Смотрели, чтобы в ваших текстах было только «черное» или только «белое». Есть свет, будут тени.

— Будущее действительно за новыми медиа. Это значит, что все творится в Сети. Региональные очень сильно зажаты.

— Но это везде так. Сколько я езжу по России — везде так. Вам кажется, что у нас сложные условия в Индии. В Индии человека могут линчевать на улице. Люди очень горячие и очень простые. И при этом индийские газеты офигенно классные! Им досталось невероятное счастье в виде английской школы журналистики. Это примерно как оксфордский словарь, который никого не хочет обидеть. Словарь не настаивает на том, что я рассказываю в словарной статье обязательно применимо к тебе и обязательно значит вот это. Нет, это просто одна статья, другая, третья. Так же и здесь. При определенном фокусе внимания, уровне проработки языка можно говорить так, чтобы никого не обидеть.

Я в совете по правам человека должен иногда разговаривать с Владимиром Владимировичем Путиным. Я очень редко согласен с тем, что делается. Владимир Владимирович очень не любит, когда рассказывают, как на самом деле не круто. Два раза в год я выхожу на арену и мне надо рассказать что-то, чтобы не было проблем, а был позитивный результат. Это реально.

А как люди в семьях живут? Многие не знают, как решить проблему. Они просто не умеют общаться. Когда люди в принципе не очень умеют общаться между собой, это всегда найдет себе выход. Все как пьяные разговаривают друг с другом.

— Нет запроса на конструктивную жизнь. Ты пишешь и говоришь: «Связь плохая». А они: «У вас в конце связь плохая, а в центре связь хорошая».

— Это временно. Кроме новых медиа еще есть ирония.

— Кстати, у крымчан отличный юмор. Знаете ли вы, что Зощенко был крымчанином и жил в Севастополе?

— Да. И чай люблю, и крымские яблоки.

— Регион у нас вообще особенный. И трудности переходного периода — это естественно. Вы мне все больше и больше напоминаете Венедиктова.

— Я толще и моложе.

— Если для вас иконами являются Политковская, Венедиктов, Немцов, то для меня — Гиляровский. Это высокая журналистика. По поводу Крыма — то, что не могут написать действующие журналисты, великолепно пишет та сторона, которая сейчас сидит в Киеве.

— Но я их не читаю.

— И нам кто запрещает их смотреть? ТРК «Черноморская». Янковский — ответственный есть товарищ. «Крым рядом». Информационное агентство журналистских расследований. Все, что вы хотите услышать про Крым — они это все… Как на ладони у них. Мы должны подтвердить, правда это или ложь.

— Я даже не знаю о чем вы говорите. Поймите меня правильно — я вообще не знаю, о чем они пишут. Более того, я здесь не для себя, я здесь — для вас. Я исхожу из того, что вы журналисты, у вас здесь есть аудитория, вы с ней работаете. Что там кто про Крым пишет, это неважно, это не моя работа. Я приехал пообщаться. Есть какие-то вещи, которые я знаю. Если они полезны в профессиональной деятельности. Что вы думаете, это ваше дело. Все мы взрослые люди. Пожалуйста, имейте свой внутренний мир, свои взгляды. Я ни на что не претендую.

Я считаю, что у человека всегда есть возможность действовать. То, что я занимаюсь журналистикой, не означает, что я не занимаюсь чем-то еще. Вы думаете, что в России повестка отличается?

— Вы этому радуетесь?

— Я знаю людей и знаю, что изменение названия моей страны моих людей изменило. Вот как я жил, я там и живу и люди ровно такие-же, других нет и не было никогда. И этот процесс постепенный. У меня профессиональная задача — я издаю, у меня могут отозвать лицензию, могут сделать все, что угодно. Вот выходит моя газета — я за это отвечаю.

У меня есть проблема, что, к сожалению, все, что происходит — происходит не только с Крымом, а происходит вообще в стране. Я называю это реакцией. Это торжество реакции. Прямо как в школе нас учили. Это значит, что произошли определенные события с нашей страной. 91-й год — наша страна распалась. Я считаю, без всякой необходимости. Более того, были решения на референдуме, что все хотят остаться жить. Были серьезные люди, которые говорили: «Что вы делаете?». И некоторые уважаемые люди застрелились. Потом у этих ребят два года была вечеринка. Потом приезжают танки. Был парламент — нет парламента. Оказался полный фуфел. И здесь сел диктатор, которого звали Борис Ельцин. В 1996 году, прямо говоря, на выборах победил Зюганов. Я напоминаю, что у него состоялся разговор: «Гена! Ты жить хочешь? Или война будет. Если хочешь жить — у тебя будет правительство, у тебя будет самая большая фракция в парламенте. Гена, мы не можем допустить, чтобы приватизацию откатили обратно».

Дальше полный коллапс этой системы. Кризис 1998-99 года. Естественно, поскольку здесь была нечистоплотная игра, пришлось разорить Чечню. Потому что слишком понятно все стало. Просто парламент расстреляли, своего чувака посадили, нет, без Чечни не обойтись. «На войну, на Казань». Я не знаю, может вы не помните, но я отлично знаю где я. Это не с Луны свалилось, это часть нашей истории. Поэтому мой друг Боря, он уже не годился на эту работу. Потому что должен быть человек, которому будет пофигу. Который будет на чувстве долга просто ехать любую дистанцию.

80.00

Потому что люди, которые будут наследниками, не верят, что можно по честному что-то выиграть. Тоже решили, что по-честному выборы не сделаешь. Опять Чечню разорили. Я просто живу, смотрю…

— А зачем говорить?

— А чтобы не забывали, где ты находишься. Потому что если ты помнишь эту историю, нет никаких сюрпризов. Все логично — от одного к другому, третьему. Вот здесь и здесь можно было митинговать. А сейчас что митинговать? Уже ногу отпилили. Короче, вы помните, что вот здесь была самая гениальная предвыборная кампания. Кто приходит, салат в сторону, царь плачет, вот новый царь. Конец истории. Это же наш Путин. И вот здесь, как раз, появляются новые медиа. А до этого их не было. И что происходит? Происходит расслоение нашего пирога. СМИ превращаются в оболочку. Под этим находится сфера реальных коммуникаций, которая держится страхом. Это все разные какие-то срезы и где-то здесь — люди.

У нас система устроена по-прежнему — лишь бы чего не вышло. Потому что на самом деле, систем работает с публичной отчетностью. Власть полностью сошла с ума, потому что процесс происходит давно. Но необходимо полностью контролировать СМИ. Чтобы вся отчетность была однозначная, чтобы не сняли губернатора. Поэтому теперь это очень опасное место, потому что никто не понимает, никто на это не смотрит. Это как отдельный мир, главное чтобы в разрешенную часть ничего не попало. Но проблема в том, что при этом есть федеральная власть. А у федеральной власти есть своя погода.

Где-то с 2015 года наступает конец эпохи наивного жлобства. Кто из вас смотрел фильм «Матрица»? Главная проблема мира в «Матрице» в том, что агент Смит снял наушники и перестал слушать кого бы то ни было. То же самое произошло у нас. У нас спецслужбы, регведомства, госкорпорации — все вынули наушник из уха и занимаются тем, что дербанят курятник. Это должно прекратиться. Кто это остановит? Журналисты.

Я считаю, что сейчас есть колоссальный запрос: от администрации, федеральных властей. Потому что Владимир Владимирович совершенно не хочет за все это платить. С какой кстати? Это все крысы, которые оказывают давление на отчетность, чтобы никто не видел, что они сожрали последний сухарь. Чтобы выжить, они должны блокировать канал обратной связи. Но они очень тупые, потому что они думают желудком, у них нет сверхидей.

Задача журналистов — в том, чтобы потихоньку все объяснить. Через лобовую атаку это не получится. Это можно прояснить через конкретные ситуации и не обязательно конфликтные. Секрет в том, что реальность — это не статья. Это мозаика, которая складывается из разных сообщений, которые в течение разного периода появляются в прессе, в том числе в новых медиа.

Я хочу напомнить, что в Советском Союзе наша профессия была очень важной. Был такой случай — в Советской России выходила статья. Позвонил человек и говорит: «Если вы выпустите эту статью, я совершу самоубийство». Статью поставили, человек застрелился. Звонят из парткома и спрашивают, почему так сделали. На что главный редактор спрашивает: «У вас претензии к практическому содержанию статьи есть?»

Журналисты — это единственные люди, которым система позволяет действовать и, вообще-то, защищает. Потому что в системе есть противоречия. Крысы сожрали чужой паек. Но теперь вы будете жрать друг друга и теперь вы идете в мясорубку. Эпоха наивного жлобства уходит в историю. Вместе со сверхдоходами, важными людьми в костюмах. Это все в прошлом.

— И какая эпоха приходит ей на смену?

— Пока не знаю. Эпоха потрясений.

— Эпоха наивного цинизма.

— Нет, эпоха наивного цинизма — это 89-й год. Мы еще не пришли к этому.

Я придумал, что вместо того, чтобы заниматься журналистикой, буду делать немножко другие вещи. Если нельзя рассчитывать, что журналисты будут хорошо разбираться, значит это должны делать другие. У меня есть студенты. Я пошел и сделал проект «Востребованное образование». Все поддержали. Володину ужасно понравилось. В администрации все просто в восторге. Потому что все замучались иметь дело с идиотами. Вы думаете, кому-то нравится, что не могут разобрать никакую тему. Если вы хотите узнать больше о журналистике, то это бесплатный банк знаний, исследований, монографий.

Я вынес определенные выводы из этой истории. Поскольку я не просто про царей рассказывал в этой истории. К сожалению, там произошла страшная вещь — когда появились новые медиа, знаете, какие сайты стали самыми популярными? Банки рефератов. Первое, что произошло — был нанесет удар по способности людей самостоятельно мыслить. Я считаю, что все наши проблемы коренятся в том, что в последние 20-30 лет не было никакого образования и никакой науки.

Журналист не может долго копаться в проблеме — у него есть полдня, максимум два-три дня на заметку. А если нет ученых, писателей? Получается, что мы не можем иметь доступа ни к чему. У нас нет информации.

Где-то в 2012 году придумался проект «Прозрачное образование». Каждый из вас может делать такие вещи. Я пошел в Агентство стратегических инициатив (АСИ). Я, молодой энтузиаст, говорю министру образования: «Давайте опубликуем все дипломы всех вузов». Сразу всех на чистую воду. Давайте поймем, у кого есть образование, а у кого нет. Рефераты и курсовые тоже можно опубликовать. Те, кто реально сами все делали, получат «турборежим», а те, кто ни черта не умеют, будут понятно, что они ни черта не умеют. Я два года над этим бился, поручение Медведева мы сделали в 2012 году. В 2013 году Владимир Владимирович сказал, что нужно делать проект. В итоге разогнали департамент в министерстве, с которым я сотрудничал. Ничего страшного — я пошел к Володину. Говорю: «Вячеслав Викторович, ничего не работает. У вас проблемы не с диссертациями, а с дипломами». Каждый год миллионы человек получают фуфел. Просто привыкают к тому, что ни в чем невозможно разобраться. Хоть раз ты должен человека замучать. Надо довести человека до того, чтобы он сам во всем разобрался, сделал выводы и смог все объяснить.

И вот, наконец, в 2014 году согласовался этот проект. Но потом меня отправили по всяким встречам. Уже 2015 год наступил. 3-4 совещания в администрации президента. Фурсенко против. Я его очень понимаю. Вузы — это такой бизнес, который люди себе оставляют на пенсию. Вот ты был министром, крутышом и у тебя есть вуз. Если тебя начинают мучать, ты можешь кому-то позвонить. Закрыть вузы очень сложно. И вот когда я пришел, Фурсенко звонил какой-то очередной человек и говорил: «Не надо меня трогать». И он говорил: «Хорошо. «Прозрачное образование» переименовываем в «Востребованное образование». Все то-же самое, но сначала конкурсы учебных работ. В итоге президентская администрация выбила какие-то фонды. Потому что всем надоело наивное жлобство, на самом деле. Никому это не нравится. Раз все работы все-равно будут опубликованы, нельзя написать гадость. Раз нельзя написать гадость, напиши что-нибудь хорошее тому, что может тебя нанять.

И вот у нас есть этот проект с этой сумасшедшей историей. Проект запущен и активно работает. Этот проект ведет к тому, чтобы убрать лишние вузы. Если вуз не может опубликовать дипломы своих выпускников, значит этот вуз не производит выпускников должного качества. И это предприятие должно быть закрыто. Вот и все. А как сделать так, чтобы закрылась не половина, а треть, 25%. Вы думали, что у вас с губернатором проблема? Нет. Жопа — с вузами. Когда вузы нормально работают, люди не могут себе позволить то, что они могут себе позволить сейчас.

100.00

Инициировано Ассоциацией интернет-издателей. Медведев и Путин поддержали, «Открытое правительство» — поддержало, в министерстве поддержали. Я на свои деньги сделал Vernsky.Ru. Я пытался деньги там взять, но все боятся. Я опять как будто среди журналистов старой школы. «Ваня, а чем кончится то, что ты сейчас делаешь. Ладно, я сам спрошу».

В чем смысл? У нас люди долго говорили, что будет распределение. «Проучился, брат, три года? «Сахалинская правда». Но я не хочу на Сахалин! Ну, извини». В принципе, всем хочется обратно в молодость. Всем хочется в рабство. Ты учился бесплатно? Иди работай! Куда? Туалеты чисти. Почему? Ты же бесплатно учился. Секунду, меня для этого что-ли учили бесплатно. Человека учили, чтобы улучшалось общество и если человек способный, он должен быть на хорошем месте. Этот проект решает проблему блокирования вопросов распределения. По крайней мере, в журналистике, мне кажется, должно быть не распределение, а конкурсное трудоустройство. Если есть хоть где-то места, на которые можно взять на работу, пусть они достанутся самому лучшему. Надо найти такие темы, на которых человек может показать, что он крутой. С моей точки зрения, у нас есть миллион журналистов в год, свежих, способных написать большую заметку под названием «Диплом». У этих людей свежий взгляд и они не активисты. Они хотят работать, хотят решить проблему в обществе, если видят ее. Должен быть призовой фонд, практика, стажировка.

Вот расписание проекта. Мы сейчас будем выпускать новое издание «Научный корреспондент». Широкое обсуждение мы прошли. Если кто-то из университета хочет поучаствовать — пожалуйста.

— А ваши студенты как к этому относятся?

— Участвуют. Я им выбора не особо оставляю. Я считаю, что очень важно, чтобы у людей было серьезное отношение к делу и профессии. Я считаю, что журналист начинается с момента публикации. Потому что пока ты не опубликовал ни одну статью, ты не знаешь, что бывает, когда ты сделал что-то не так. Журналистика начинается с момента, когда ты держишь ответ за то, что ты сказал. В этот момент и просыпается интерес к деталям. Ладно, из газеты не уволят, но как с людьми объяснятся? Стыдно. С этого момента становится интереснее, потому что ты не хочешь, чтобы про тебя так говорили.

Потом ты узнаешь, что есть 36 способов, чтобы добавить смазку. Аккуратным языком, с правильными ссылками, источниками, со спикерами из влиятельных организаций. Это искусство, стремление к совершенству. Это длинный путь. Можно сделать хорошо, великолепно, можно сделать фантастически. Можно пострадать за свой идиотизм.

Я не стесняюсь и работаю в партийном ключе. Только прозрачное образование может быть востребованным. Просто и ясно. Я привлекаю внимание студентам к реальным проблемам. Не к виртуальным, дурацким. Вот работодатель говорит: «У меня что-то с коммуникационной стратегией не очень. Студенты, кто хочет у меня работать пиарщиком? Напишите тогда мне, какая у меня должна быть коммуникационная стратегия. Если будет хорошая курсовая — возьму на практику, стажировку. Если диплом будет классный — возьму на работу». И все — человек сделает нормальный анализ, потому что он хочет работу. Он не активист. Он практикант, стажер.

Мы стали дебилами не просто так. Просто знания, которые нам нужны, находятся на бумаге и в головах людей, которых нет в интернете. То есть, вся сумасшедшая скоростная штука вообще не имеет никакого доступа к нашей накопленной экспертизе. Поэтому нам срочно рукам студентов нужно в электронный формат затащить как можно больше знаний, фактов. Чтобы все они были доступны на той же скорости, на которой происходит коммуникация.

Никто, кроме студентов не будет этим заниматься. Некогда. Оцифровка стоит колоссальных денег. Там везде сидят крысы. Ты приходишь и говоришь: «Сделайте это». А они: «Ну, не знаю. А как у вас с бюджетом».

Я говорю, что эпоха наивного жлобства не может больше продолжаться. Интернет обладает страшным свойством. Это сейчас выглядит как Темные века. На самом деле, все намного хуже — это сочетание темного века и Большого Брата. К сожалению, все вещи, которые вы делаете в Сети, можно отследить. К сожалению, абсолютно все, что вы пишете, все, что вы смотрите, реально можно узнать. Это недорого. Просто сейчас это неудобно, потому что кривой софт, мало людей. Но у нас в стране есть тяга к контролю, поэтому все инвестиции в первую очередь пойдут туда. Сейчас это встанет очень легко и быстро. Поэтому имейте ввиду, что никаких секретов больше нет и не будет.

Это означает намного больше, чем люди думают. Я могу показать пример, на котором все сразу поймут. Например, вопросы брака. Я знаю, что в основном люди несерьезно относятся к этим вещам. Держатся единицы. А теперь представьте, что все то же самое на виду. Это новая жизнь. Поэтому всем очень серьезно придется изменить свое отношения к жизни. Потому что нельзя будет думать одно, делать другое, говорить третье. Это не будет получаться. Я не говорю о том, что всех немедленно поймают, но бывают жуткие истории.

Например, был сайт знакомств «Эшли Мэдисон» специально для женатых людей. Сначала хакеры взломали его базу. 30 млн несчастных людей опубликованы, что они кого-то ищут, хотя они в браке. Некрасиво. Выяснилось, что там 90% мужиков, которые общались с какими-то роботами. И вы говорите, что там «черное» и «белое»?

— А как же Wikileaks? Почему сидит Ассанж, Сноуден? Почему они переживают за свою жизнь?

— Это наш Зорге. Потому что он на нас работает, а кругом американцы. У нас всегда только чекисты нормальные были и разведчики. Руками ничего делать не получается. Кого-нибудь купить, информацию выложить. Я буквально вчера читал статью, которая доказывает на основании утечек из Wikileaks, что никогда ни одна утечка не нанесла ущерба России. И что именно люди из Wikileaks не занимались Сноуденом.

— Вы хотите сказать, что Ассанж — гражданин Австралии, агент внешней разведки?

— Вообще-то, все об этом сейчас говорят. А кому еще это нужно?

— Почему же он в Лондоне в посольстве Эквадора? Не в Белоруссии.

— Я не знаю, кто он. Но я знаю точно, что из наших разведчиков половину пристрелить, где они были. Другую пытались выкрасть, из них половину потеряли по дороге. И вообще, после того, как ты сделал работу, ты никому не нужен. И это тоже русская история.

Проблема в том, что к сожалению, у нас не хватает сейчас интеллектуальных возможностей для того, чтобы качественно управлять ситуацией. Востребовано образование, чтобы подключить каждый год миллионы мозгов к решению тысячи мелочей. Проблема России не в том, что кто-то плох в Кремле. Когда я показал вам, когда за последние сто лет там был кто-то хороший? Когда?! Что вам всем приглючилось. Я знаю, где я живу. Ничего не изменилось здесь. Потому что люди здесь все те же самые. Здесь все так, потому что здесь все такие. Ничего больше не происходит. Было много разных иллюзий. Зачем вообще использовать этот социальный язык для анализа феноменов, он не помогает. Он только путает.

Но мы развиваемся, с нами что-то происходит. Приходит новая технология и мы можем ее использовать. Я подключаю университеты и легализую схему, по которой работодатель имеет право поставить темы. В рамках учебного процесса делаю так, что студенты на эти темы пишут. Стараюсь сделать эти темы покруче, менее конфронтационными, более исследовательскими. В новых медиа вы можете сделать новую формулу издания, можете быть агрегаторами. Вы можете делать спецпроекты, глубоко копая ту или иную тему. Можете подключать ваших читателей, чтобы написать реальную историю Крыма. И все, что угодно другое. Есть интерактивность, скорость, масса нового потенциала. И никто не знает, чем все это кончится. Потому что это только началось.

Там есть определенные сложности, которые связаны с деньгами. Новые медиа тяжело финансировать. Мое издание прошло путь от 130 тыс. долларов в месяц до 5 — 7 тыс. С 2008 года так у меня менялся бюджет. Это социальное предпринимательство. Это оказался небольшой бизнес, потому что эпоха медийного бизнеса была всего два столетия — XIX и XX. А Сейчас эпоха технологических компаний. Время прошло, а мы остались, потому что мы выполняем важную социальную миссию. И мы вправе подключать любые ресурсы, чтобы ее делать.

Как при этом сделать так, чтобы не подорваться на минных полях? Это искусство. надо формулировать вещи правильно. Можно кричать на людей, а можно поговорить. Можно предъявить обвинения, а можно выслушать точку зрения и привести в контексте. Это вопрос профессионализма. Если ты не сапер, то ты блогер. Это мясо такое. Да ему все равно, потому что оно не погибает. Взрывается и «хахаха». Им в кайф не в том, чтобы правду донести, потому что они не на работе. Они в компьютерной игре.

— Как монетизировать новые медиа?

— Я пришел к тому, что единственный способ это монетизировать — спецпроект. Один из них — такой. У меня все дорого и это стоит 500 тыс. за месяц. Но у меня нет рекламы. Потому что реклама при соревновании с соцсетями не работает. Потому что у них люди бесплатно пишут о чем угодно. А у нас работа. Спецпроект — это просто подборка статей, которая вместе создает определенный контекст и вся вместе является моей рубрикой. Собственно заказных статей там нет ни одной. Но там все статьи посвящены тому, чтобы глубоко, с разных сторон описать тему. Поскольку я работаю в режиме crazy comments, мои тексты достаточно нейтральны, я за этим слежу. Можно использовать в Википедии. Поэтому для людей кажется очень удобным, что я могу раскрыть сложную тему с помощью 10 разных статей, ни одна из которых не является ангажированной. Но вместе они позволяют эту сложность не потерять. Это работает. Плюс лонгриды. Верхний баннер. Это мультимедийная история, которая смешивает график и текст.

— Кто за это платит?

— Все платят. Рано или поздно все платят. Сейчас это президентский грант. В принципе, я финансировал сам, потом искал разные организации, которые давали деньги за это. В какой-то момент мне немножко заплатил «Антиплагиат». Мы сделали с ним потрясающее исследование. Мы исследовали все российские диссертации по истории, например. Левые из них от 10 до 40%.

Но их всего 15 тыс. На самом деле, «Антиплагиат» — очень неудачный софт. Он на самом деле не узнает никакую цитату до первоисточника. Он всего лишь говорит, что те или иные фрагменты близки или соответствуют. То есть, пока вы не залезли вглубь, они даже не распознают цитаты. Если у меня ваша огромная цитата, то «Антиплагиат» скажет, что у меня чужой текст. Но так или иначе где-то сидят полторы тысячи людей с липовыми диссертациями. В основном, это чиновники. Проблема не в том, что липовые диссертации, а то, что у нас нет ни одного нормального диплома. У нас базовые навыки отсутствуют.

— Я закончила 6 лет назад и 10 лет назад это уже было. На третьем курсе приходили люди и говорили: «Ребята, мне нужно вот это, это и это». И практически все студенты сейчас работают в Германии, Франции. Они все уехали. Их всех забрали. Это технические науки, там все просто. С социальными науками все сложнее.

— Это, тем не менее, интересно. Нужно делать. Кто будет заниматься этим в Крыму? Мы занимаемся этим в Москве и Петербурге. Сейчас пока три вуза: МГУ, СПбГУ и Сибирский…

— Кто этим в Крыму будет заниматься?

— Дайте мне контакты, чтобы этот проект делать.

— Я боюсь, что у нас в Крыму этот проект не запустится.

— А почему нет?

— Результаты, я боюсь, будут ошеломительные.

— Надо просто темы правильные выбрать.

— Дело в том, что в Германии министр уходит из-за плагиата в отставку, как вы знаете. А у нас нет.

— Это не беда. Вот смотрите, я всегда чувствую себя неловко, когда вынужден аргументировать что-то с позиций морали и нравственности. Потому что по поводу морали и нравственности у людей могут быть разные точки зрения. Я себя в современной России чувствую гораздо более уверенно, когда говорю об эффективности. То есть, кто боится, что цензура всех задавит?

— Вы имеете в виду заказ…

— Я имею ввиду, что когда формулируешь, ставишь цели и задачи, нужно очень тщательно пользоваться языком, выбирать фокус. Чтобы не провоцировать людей на выхлоп, а провоцировать людей на копание.

— На конструктив?

— Конечно! Нам кажется, что проблема в угнетении. Это полный фуфел. Проблема в том, что мы живем в мире, который мы не понимаем. Наше молодое поколение просто лишено способности формулировать точку зрения. Поэтому наступают «темные века», в которых они все бегают толпами. Они ориентируются по принципу «свой-чужой» и любую важную свежую информацию, которая должна изменить их точку зрения, их мир, они отфутболивают и вместо этого бегут, где «черное» и где «белое», как будто они футбольные болельщики. Я считаю, что при такой ситуации мне абсолютно все равно, кто где губернатор, кто где президент. Что они думают, что они хотят. То, на чем акцентируются активисты, не имеет значения. Так же, как у Будды спросить: «Будда! Есть бог или нет?» Он говорит: «Какая тебе разница? У тебя дел нет своих?» Для человека это не важно. Так же и здесь — какая разница кто наверху что думает? Если есть миллион дебилов, которые производятся каждый год. У них фальшивые корочки, они обучаются только одному — фальсифицировать отчетность. За двадцать лет этих людей накапливается столько, что они сидят на каждой позиции в каждой компании. И что они делают? Они приходят в СМИ и закручивают гайки. Потому что они никогда в жизни не имели дело с правдой, исследованиями и информацией. Они не верят, что в чем-то можно разобраться. С их точки зрения просто лавина идет. С их точки зрения правды не существует, ничего не имеет значения. Они сидят в своей системе.

С такими людьми очень просто. Рисуешь таблицу: факты, цифры. Потом показываешь им и говоришь: «Как это все бьется с вашей картиной реальности». Не надо их унижать, нападать на них. Просто пусть они тихо обосрутся сами. Они их не злить, они просто наймут кого-то, кто им поможет. Потому что нельзя бесконечно фальсифицировать отчетность. Эпохе наивного жлобства пришел конец.

Вот загрузился, наконец, лонгрид. Он стоит у меня дорого тоже. Но можно его сделать дешевле в разных других местах. В онлайне он создает ощущение глянцевого издания. И это всегда доступно. То есть, это как энциклопедическая статья, потому что она висит у меня. Это реклама? Нет, не реклама. Но я зарабатываю на этом.

Когда люди покупают медиа, они хотят какую-то фигню? Мне кажется, сейчас такая эпоха, когда все немножко начинает устаканиваться. То есть, у всех есть ощущение, что еще чуть-чуть и ничего не узнаешь. Людям стало интересно нырять в глубину. Это же классно, потому что на глубине ты все равно все можешь показать, но это уже будет не обидно. Ты внутри какой-то позиции и говоришь — так и сяк, можно этак.

По поводу коммерциализации, таким образом, у меня для вас есть две модели. Даже три. Первая модель — это спецпроект, когда вы показываете сложность, объем какой-то темы. Я считаю, что даже государственное финансирование для прессы должно идти через конкурсы спецпроектов. Так это должно работать — не сметное финансирование, а конкурсы.

Второе — лонгриды. Это мультимедийный гибрид очерка, справочной статьи. Это несложно. У нас все дорого это стоит, у нас есть дизайнер, есть тираж. А главное — у нас есть репутация. Мы реально крутое издание не потому, что мы большие, а просто потому что мы не врем. Это отдушина для нормальных людей.

Третье — это то, что касается социальных связей. Это когда ты продвигаешь те или иные темы в социальных медиа. Опять таки, все таки это не проституция. Проституция — это отдельный рынок, там все дешево, а у нас дорого. Мы не продаем «запорожцы». Лучше один раз продать, но хорошую вещь.

— Сколько посещений у вас?

— От 10 до 20 тыс. В месяц от 300 до 500 тыс. У меня в личном фейсбуке 130 тыс. подписчиков. И у «Часкора» 70 тыс подписчиков в фейсбуке, вконтакте 9-10 тыс. У меня просто исторически с фейсбуком больше получилось. Просто в фейсбуке проще продвигать.